– Рахимов‑бай – серьёзный человек, солидный. Сидел обычно вон там, на краю помоста. Пил чай и глядел на воду. А потом приходил другой человек, подсаживался к нему. Но тот сидел недолго, выпивал одну пиалу и уходил. А иной раз и одну‑то не выпивал.

– Что за человек? – быстро спросил я. – Ты его знаешь?

Благодаря Захребетнику говорил я на понятном старику языке.

Дед пожевал губами.

– Не наш. Я здешних всех знаю. Халат на нём простой, борода обыкновенная, чалма всегда низко надвинута, так что лица не разглядеть. Но я, ака, на свете живу давно и вот что скажу: этот человек из воинов. Знаешь, как волка среди собак видно? Собака ходит и по сторонам глядит, а волк ходит – и все на него глядят, чтобы обойти подальше. Такие воины обычно при больших людях состоят. И приходил он к Рахимову по поручению того большого человека. Говорил, что велено, да уходил.

– А о чём они говорили, ты слышал?

– Обижаешь, ака! В мои годы – подслушивать? – Дед приложил руку к груди с видом оскорблённой добродетели, но ещё одна монета чудесным образом исцелила рану. – Тихо говорили, не слыхал, – вздохнул Бабахан. – Но ежели ты того человека отыскать хочешь, примету назову. Табак он нюхал! Достанет табакерку, постучит пальцем, понюхает – и опять спрячет.

– Хороша примета, – усмехнулся я. – Стоит двух монет. Наверняка этот человек на весь Самарканд один такой, нюхающий табак.

Бабахан надулся.

– Ай, ака, уши у тебя хоть и молодые, а слышат не те слова! Я говорю не про табак, а про табакерку. И вот таких в Самарканде я больше не видел – хотя живу на свете дольше многих стариков. Табакерка та – не тыквянка, как у простых людей, и не резной кости, как у богачей. Она особенная. Белая, гладкая, блестящая, а по верху – тонкий рисунок.

Я нахмурился.

– Белая и гладкая? Фарфор?

– Да, ака! – обрадовался верному слову старик. – Крошечная вещица, а сразу видно – больших денег стоит. В наших краях такие не делают, она из других земель привезена.

Жадничать я не стал и на прощанье дал Бабахану ещё одну монету. Тот пришёл в такое волнение, что благословил меня одновременно на богатство, славу и женитьбу на ханской дочери.

Обратно мы шли через засыпающий город. Юнус и Принцесса убежали вперёд, я немного отстал. Шагал вдоль арыка, глядел на висящие над головой звёзды и их отражение в тёмной воде.

Красиво. И жара ушла, город понемногу остывал. Хоть что‑то приятное! И примиряющее с осознанием того, что ещё один день потрачен впустую.

«Да почему впустую? – вклинился Захребетник. – Теперь мы точно знаем, что Рахимов встречался в чайхане с человеком, от которого получал указание, когда и где ему забирать нефрит. Расчёт производился, очевидно, уже по месту, после того как Рахимов сбывал камень».

«Мы это знали и раньше, – проворчал я. – С самого начала было ясно, что Рахимов не более чем курьер. Вся его роль – в том чтобы доставить нефрит в Москву. У кого он брал нефрит – по‑прежнему неизвестно, и как подбираться к этому человеку – непонятно. Всё, что мы о нём знаем, – его слуга нюхает табак из фарфоровой табакерки».

«Китайской, Миша! Китайской табакерки. Откуда ещё могут взяться белый фарфор и тонкая роспись? Хозяин этого воина – человек настолько серьёзный, что даже своего связного снабжает дорогими заграничными безделушками».

«Угу. Ну, теперь осталась сущая ерунда: найти в Самарканде человека без примет».

«Зато с табакеркой! Редкая вещица не хуже приметы работает, вспомни хоть золотых жаб. Завтра дашь задание Лебедеву, пусть подключит свою агентуру».

«Хм‑м… Ну, ладно. Может, ты и прав, и табакерка действительно сработает как примета. А завтра я ещё у Распашных узнаю, что удалось накопать в документах».

Как выяснилось, близнецы не зря глотали пыль в архиве в компании глухого письмоводителя. На столе, любезно выделенном Лебедевым, меня ждала подборка документов.

– Пока это всё, за что можно зацепиться, Михаил Дмитриевич, – отрапортовал кто‑то из Распашных. – Разрешите продолжать?

Я кивнул.

– Продолжайте.

Близнецы вернулись во владения Капитона Евграфовича, а я придвинул к себе стопку.

Таможенная опись, архивный номер 747/4, осмотр каравана из города Кашгар, прибыл 12 марта с.г.

В описи значилось 120 тюков сушёной хурмы. Пояснительная записка, приложенная к документу, сообщала следующее:

«При досмотре груза путём магического прибора (инвентарный номер 98) было замечено слабое свечение. Хозяин каравана на вопрос досматривающего ответил, что это происки шайтана, он ничего магического не везёт и никогда бы не посмел. В соответствии с циркуляром был вскрыт контрольный тюк. Кроме сушёной хурмы, в нём обнаружены только опилки, по виду обыкновенные. На вопрос о происхождении опилок хозяин ответил, что это надобно для сохранности хурмы в надлежащем виде. Прочие тюки досматривать не стали, груз пропущен под личную подпись замначальника заставы ввиду поспешности: в тот день разыгралась песчаная буря».

Далее следовала приписка от кого‑то из Распашных:

«Ослы! Тюк открыли, а проверять хурму поштучно не стали. Весьма вероятно, что в некоторых плодах был спрятан нефрит».

«Не, ну если буря – какие уж тут дополнительные проверки, – прокомментировал Захребетник. – Молодец начальник заставы! И Распашные молодцы, смотри‑ка. Не только магией шарахать умеют… Ну‑ка, что у нас там дальше?»

В следующем документе, докладной записке смотрителя городских ворот, сообщалось, что за истёкший месяц (май с.г.) зафиксировано четыре случая падежа верблюдов. Ветеринар отметил странный симптом: у животных почернели кости черепа. Сопровождающие грузы дервиши поясняли это сглазом и требовали возмещения убытков, поскольку до посещения Самарканда животные были здоровы. Смотритель ворот испрашивал у Лебедева подтверждения, что сглаз к смерти верблюдов отношения не имеет, и, соответственно, возмещать им убытки никто не обязан.

Следующая записка была составлена астрономическим кружком Московского университета: студенты прибыли, чтобы наблюдать в пустыне день летнего солнцестояния. Они уведомляли о любопытной аномалии: в секторе, где на подъезде к городу складируются грузы, стрелки компасов сбиваются на 20 градусов к югу.

Далее следовал рапорт о драке в караван‑сарае «Кандагар». Сообщалось, что конфликт возник из‑за обвинения одним купцом другого в краже ценных аметистовых чёток. При осмотре поклажи обвиняемого были найдены некие «каменные заготовки для печатей».

Приписка Распашных:

«Кто в наше время изготавливает печати из камня⁈»

Дальше следовала выписка из журнала происшествий городской стражи.

Арбакеш, нанятый неким русским купцом, доставлял на вокзал тяжёлые мешки. После он был задержан стражей в пьяном виде. Возчик лежал на краю арыка, опустив руки в воду, и кричал на всю улицу, что в мешках сидели джинны. Когда он грузил их в арбу, ничего не чувствовал, а когда разгружал на вокзале, мешки до того нагрелись, что обжигали даже сквозь халат. Поезд на Самару, к которому арбакеш провожал купца, к тому времени уже ушёл, но городская стража проверила журнал регистрации багажа. Мешки там действительно значились и были записаны как балластный песок.

К выписке был прикреплён листок с комментарием Лебедева:

«Начальник вокзала мною проинформирован о потенциально опасном грузе. Его ответ: „Да мало ли что болтает пьяный арбакеш!“ Я был настойчив и потребовал соблюдения циркуляра. Под моим давлением начальник пообещал передать информацию в управление железных дорог, а копию прислать мне. Однако копии я так и не получил».

– Н‑да, – вздохнул я.

Подумав, что если бы Лебедев получил копию – вот тогда бы удивился. Чем глубже я погружался в расследование, тем яснее становилось: взрыв нефрита в Люберцах – не случайность, а закономерность. Рано или поздно что‑то подобное должно было произойти.