– Да, Ваше Величество. Ещё вчера они определены в учебные заведения.

– Ты ведь явился в усадьбу Басмановых, – государь бросил на меня испытывающий взгляд, – чтобы отомстить?

«Говори правду, – шепнул Захребетник, – не пытайся юлить».

– Так точно, Ваше Величество.

– Но грязную работу за тебя сделали другие, – он понимающе усмехнулся. – Почему же ты не дал убить наследников своих кровных врагов?

– Это дети, они мне ничего не сделали.

Государь сделал паузу, раздумывая о чём‑то.

– Хорошо. Надеюсь, ты и дальше будешь придерживаться этой линии и станешь им добрым опекуном. Кстати, что произошло в Моголе? – резко сменил он тему. – Как ты умудрился в крохотном провинциальном городе найти матёрого колдуна?

Не сильно вдаваясь в подробности, я пересказал государю могольскую историю. Государь выслушал мою речь и покачал головой.

– Умеешь ты, Михаил Дмитриевич, находить врагов государства. Сначала нефрит, затем колдун. Я даже подумал, что тебе приписывают чужие заслуги. Слишком уж ты быстро взлетел в чинах.

Его взгляд стал острым, как стальной клинок. Несколько секунд государь буравил меня им, а затем улыбнулся.

– Но события в Гумёшках развеяли мои сомнения. Это надо же! В один день победить на дуэли Лопухина, опытного поединщика, расстроить свадьбу великой княжны, а затем спасти её вопреки Горному ведомству. Ты действительно уникум с невероятной наглостью и удачей. – Государь перевёл взгляд на Корша. – Молодец, что подобрал такой талант.

Корш поклонился.

– Стараюсь, Ваше Величество.

Государь снова обернулся ко мне.

– Приказ о твоём новом чине я подписал. Будешь продолжать в том же духе, взлетишь и выше. Но за племянницу хочу наградить тебя отдельно. Быть тебе графом! А то как не взглянешь, что ни граф или барон – так в Европах с певичками развлекаются и капиталы проматывают. Вот пусть посмотрят, как настоящим дворянам служить положено!

– Счастлив служить, государь!

– Вот и служи, Скуратов. Не за страх, а за совесть. А чтобы тебе лучше служилось, – он поманил меня к себе, – вот тебе ещё один подарок.

Он снял с пальца перстень. Скромный, без драгоценных камней, лишь с золотым двуглавым драконом на печатке. И вручил мне.

– Идите, – махнул он. – У меня много работы, да и у вас тоже.

Мы с Коршем поклонились и вышли из кабинета. Уже в дверях Захребетник на пару мгновений перехватил управление, обернулся и бросил на государя короткий взгляд. Над головой мужчины будто распростёрлось крыло чёрной тени. Отчего лицо государя на мгновение стало походить на посмертную маску.

«Жаль», – только и вздохнул Захребетник. И напрочь отказался пояснять мне увиденное.

А вот с Коршем у меня состоялся небольшой разговор.

– Перстень, Михаил, это знак особой милости, – рассказал он мне, когда мы вышли из дворца. – С его помощью ты можешь напрямую обратиться к государю в случае необходимости. В то же время и государь будет рассчитывать на тебя. Кстати, обрати внимание, что перстень обладает собственной магией – знак на нём видят только государь, его ближняя охрана и те, кто носит такое же украшение. Для остальных это просто золотое кольцо.

«Какая удобная штука, – одобрил Захребетник. – Опознаватель свой‑чужой».

– Кроме того, – продолжал Корш, – владельцы перстней считают себя членами, скажем так, небольшого закрытого общества. У нас принято периодически собираться, обсуждать государственные проблемы и помогать друг другу по мере сил.

И Корш продемонстрировал мне точно такой же перстень у себя на безымянном пальце.

Получив новый чин, я пригласил коллег в ресторан отпраздновать это событие. Сделать так посоветовал Захребетник.

«Это важный момент, Миша, такое нельзя упускать. Ты в столичном управлении без году неделя, а уже до коллежского асессора дорос! Отметить надо непременно, чтобы коллеги не подумали, будто ты зазнаёшься».

«И получение графского титула тоже отметить?»

«Э, нет, вот об этом болтать не стоит. Во‑первых, титула у тебя ещё нет, он только обещан. А во‑вторых, тогда уж придётся рассказать, за что ты его получил. О спасении великой княжны и прочих интересных подробностях».

Я мысленно застонал.

«Представляю себе реакцию Ловчинского! Уже вижу, как у него глаза загораются. Как он меня расспрашивает о княжне и прочих спасённых барышнях. Володя хороший человек, но когда речь заходит о женщинах, бывает просто невыносим».

«Вот именно. Так что о титуле помалкивай. А новый чин – дело обычное, тем более что и всех твоих коллег тоже повысили. Ты долго был в командировке, с сослуживцами давно не виделся. На работе вам болтать некогда, а кабак – отличное место, чтобы обсудить некоторые вещи в неформальной обстановке. Видишь, ты даже не знал, что у Ловчинского роман с Норд! Мало ли что ещё произошло за время твоего отсутствия? К тому же все эти люди тебе приятны. Посидите, поболтаете. Узнаешь, что тут интересного произошло».

Захребетника я послушался и ни секунды об этом не пожалел. Посиделки с коллегами в ресторане и впрямь удались. Цаплин, Колобок и Ловчинский расспрашивали меня о командировке на Урал и делились своими впечатлениями.

– Я, когда Оползнева увидел, поклялся себе, что пить брошу, – со смехом рассказывал Ловчинский. – В поезде за время пути у нас составилась компания в вист. Ну и выпивали, конечно, не без этого. А в последнюю ночь перед прибытием мне карта шла. И я на радостях до того нарезался, что с поезда не помню, как сошёл. Показалось, что моргнуть не успел – и вдруг уже перед Оползневым стою. Этой вот зелёной образиной, представляете? С меня хмель слетел в единый миг. Ну всё, думаю, допился! Белая горячка.

– А я, когда Оползнева впервые увидел, чуть в обморок не упал, – признался Колобок. – В молодости был чрезвычайно чувствителен.

– Очень хорошо вас понимаю, Пётр Фаддеевич, – покивал Цаплин. – Я себя тоже неважно чувствовал.

– А вам, Игорь Владимирович, передавал привет Никита Григорьевич Горынин, – вспомнил я. – Он назвал вас любознательным юношей.

– О, да, помню‑помню, – оживился Цаплин. – А ведь уже лет двадцать прошло. Как себя чувствует Никита Григорьевич? Постарел, должно быть?

– Гхм. Да не сказал бы. На вид ему и тридцати не дашь.

– Урал, – важно кивнул Колобок. – Там каких только чудес не бывает.

Это замечание мы пообсуждали и пришли к общему мнению, что в гостях хорошо, а дома лучше.

Я узнал, что у Колобка ожидается очередное прибавление в семействе, и он хлопочет о том, чтобы перебраться на другую квартиру, более просторную. Что супруге Цаплина рассказали о какой‑то новомодной диете, и теперь бедолага Игорь Владимирович питается в основном рисом. А роману Ловчинского с Норд, как оказалось, сровнялся месяц.

– Право, Миша, не знаю, отчего тебя это так смущает, – пожимая плечами, сказал Ловчинский. – На мой взгляд, Машенька исключительно забавна. Не соскучишься.

– О, да, – усмехнулся я. – Вот уж с чем не поспоришь.

– Вы, Михаил, просто слишком серьёзно ко всему относитесь, – пояснил Цаплин. – А Володя человек иного склада. Барышня может сколько угодно топать на него ногами, впадать в истерику и бить посуду, он только посмеиваться будет. Как на цирковом представлении.

– Верно, – кивнул Ловчинский. – Люблю девушек с огоньком. По моему опыту, такие и в любви горячи. А от Машеньки, если хотите знать, и в расследованиях пользы немало. Она барышня пронырливая и предприимчивая. Полугода нет, как в Москву приехала, а записная книжка уже распухла от фамилий. Маша и в великосветские салоны вхожа, и в литературных кругах примелькалась, и во всяких там кружках по интересам, от кройки и шитья до внешней политики. Такого количества информации, как от неё, я от всех своих осведомителей совокупно не получаю.

– Только проверять информацию не забывай, – посоветовал я. – Отличить быль от небылицы в исполнении Машеньки не всегда легко. Впрочем, если тебя всё устраивает, то и слава богу. Я за вас только порадоваться могу. – Я поднял наполненный бокал.