Она придвинула Зубову блюдо с длинными бледно‑зелёными брусочками. Зубов посмотрел на них с тоской, а Римма Романовна увлечённо заговорила:

– Когда‑то я и сама была склонна к чревоугодию. Вела неправильный образ жизни и не ведала подлинного счастья. Но потом я постигла учения тибетских монахов, и с тех пор моя жизнь полностью переменилась. Теперь я, Римма Романовна Шамаханская, являю собой образец здорового, счастливого человека, познавшего смысл и законы бытия.

Захребетник присвистнул.

«Шамаханская?.. Однако. Ну, хоть золотого петушка мы с собой не притащили – и то слава тебе господи».

От авторов:

А первые три книги «Человека государева» теперь и в виде бумажной книги. И сувениры! Все подробности в блоге https://author.today/post/851133

«Золотого петушка?» – переспросил я.

«Ну ты сказку читал? Шамаханскую царицу помнишь?»

«Смутно», – признался я.

«Ай, о чём с тобой вообще разговаривать!»

Госпожа Шамаханская между тем продолжала рассказывать, как она посвятила свою жизнь изучению духовных практик. Как в совершенстве освоила тибетские техники тренировки организма и исповедует здоровый образ жизни.

– Какие‑какие техники? – не удержавшись, влез Захребетник.

Госпожа Шамаханская горделиво вскинула голову.

– При всём уважении, Михаил Дмитриевич, вам, боюсь, этого не понять. Постижение тибетских техник – сложный путь, требующий полного погружения в себя и самоотречения.

– Так самоотречения или погружения в себя? – уточнил уже я.

Шамаханская нетерпеливо отмахнулась и принялась потчевать нас напитком из цикория. По вкусу, как она уверяла, совершеннейший кофе, но без его ядовитого содержания, пагубно влияющего на организм.

«Так что там про тибетские техники? – спросил у Захребетника я. – Что с ними не так?»

«С техниками всё в порядке, – буркнул Захребетник. – Работали, работают и работать будут. А вот что не так с этой дамочкой – навскидку не скажешь. То ли она просто дура набитая, понахваталась по верхам чего попало и в это что попало искренне уверовала…»

«Или?..» – поторопил я.

«Или наоборот – хитромудрая. И голову морочит не себе, а зубовскому папеньке. А теперь и Зубову заодно. Посмотри только, как он на неё глядит».

Я покосился на Зубова. Будущая мачеха хлопотала рядом с ним, наливая в чашку божественный напиток из цикория. Зубов смотрел на Шамаханскую не отрываясь. Справедливости ради – было на что.

Белая кожа, длинные чёрные волосы, глаза, будто обведённые углём, и ярко‑красные губы. Пояс чёрного шёлкового платья перетягивал талию настолько тонкую, что казалось – дама вот‑вот переломится. Но при этом объём деталей, находящихся выше талии, у Захребетника вызвал живой интерес. У Зубова, судя по выражению лица, тоже. Самому мне подобный тип женщин не нравился, но и я вынужден был признать: что‑то, заставляющее мужчин терять голову, в Шамаханской определённо присутствует.

Когда завтрак закончился, мы с Зубовым переместились на террасу. На попытку Григория закурить трубку Шамаханская замахала руками так, будто он собирался поджечь дом. Пришлось переместиться в сад, в беседку. Дети и Принцесса затеяли на лужайке игру в мяч.

– Ну и что скажешь? – спросил я у Зубова.

Он сидел с трубкой в руках, но не закуривал. Смотрел перед собой затуманенным взором.

– А? – встрепенулся Зубов. – Я скажу? О чём?

– О госпоже Шамаханской.

Зубов расплылся в улыбке.

– Ангел! – объявил он. – Истинный ангел во плоти.

«Да ещё в какой плоти, – гоготнул Захребетник. – Пальчики оближешь!»

«Да погоди ты», – отмахнулся я.

– Ангел, говоришь?

– А то кто же! Видел, как она о папеньке хлопочет?

– Видел. Точнее, слышал. Твой папенька за весь завтрак десятка слов не произнёс, говорила только она.

– Да и слава богу! Знал бы ты, что он мне обычно говорит. – Зубов махнул рукой. – Только и знает, что ругать на все корки. И такой я, и сякой, из имения в столицу удрал, хозяйством заниматься не хочу, жениться не хочу…

– А ты разве хочешь?

– Жениться и хозяйством заниматься? Боже упаси.

– Ну так и в чём он неправ?

– Ай, Миша, ну хоть ты не начинай! В общем, я, пожалуй, счастлив, что в папенькиной жизни появилась Римма Романовна.

– В самом начале ты сказал, что вы с ней не знакомы, – напомнил я. – Но Шамаханская почему‑то ведёт себя так, как будто знакомы.

Зубов с некоторым смущением развёл руками.

– Да тут, видишь, какое дело. Приезжал‑то я в прошлый раз на Масленицу, самые гулянья были. Я и приехал с товарищем выпимши, а тут уж вовсе понеслась. На гуляньях‑то – как же иначе? В общем, Миша, вот что я скажу: чёрт его знает, знакомы мы или нет. Раз она говорит, что знакомы, – стало быть, так и есть?

– Нет, – отрезал я.

– Почему? Память у меня спьяну, сам знаешь, какая. Я однажды у друга в гостях задержался. Так весело кутили, что неделю уехать не мог. И каждый день в столовой на какого‑то субъекта натыкался. Ну, здоровался, само собой – вежливость соблюдал. А потом друг мне сказал, что это статуя какого‑то туземного вождя, она у них в столовой уже лет двадцать стоит. Дядюшка его припёр из Индонезии, когда в научную экспедицию ездил.

«Здороваться – это правильно! – заржал Захребетник. – Пионер обязан быть вежливым».

– Мило, – похвалил Зубова я. – Но тем не менее. Тебе я верю, а Шамаханской нет.

– Да почему, чёрт тебя дери?

Я задумался. Сквозь «регента» Шамаханскую не рассматривал, конечно…

«Нет. Не ведьма, – подтвердил Захребетник. – Это я первым делом проверил».

«А почему тогда Зубов так глупо улыбается?»

«Да Зубову твоему долго ли голову вскружить? Умелая дамочка без всякой магии в пять минут управится. Вон он уже даже поверил, что они с Шамаханской знакомы».

– Папенька мой – прямо скажем, человек непростого характера, но я его люблю самой нежной сыновней любовью, – продолжал между тем разглагольствовать Зубов. – И я искренне рад, что нашлась женщина, которая готова заботиться о его здоровье и долголетии. Она мне так и сказала: не сомневайся, мол, Гриша, служи себе в Москве спокойно! Папенька твой мне предложение сделал. Помолвка уже была, скоро свадьба. А там уж, как обвенчаемся, Николай Теодорович будет в надёжных руках.

«Ах, вот оно что, – усмехнулся Захребетник. – Вот оно в чём дело».

– Так‑так‑так, – кивнул я. – А «служи спокойно» – это она о чём? Что папенька рад тебя видеть, но если ты уедешь, обрадуется ещё больше?

Зубов смутился.

– Ну, так она не сказала. Но ты ведь сам видишь – у них здесь свой уклад. Папенька, она говорит, то какие‑то там звуки слушает для погружения в себя, то на берегу реки сидит, то облаками в небе любуется. Одним словом, дел невпроворот. Да и блюда за столом… Гхм. – Зубов придвинулся ко мне. – Ты уж прости, Миша, я сам такого не ожидал. Прежде тут иначе готовили.

– Верю, – пробормотал я.

– Дети! – донеслось вдруг до нас. На дорожке, ведущей от дома к лужайке, показалась Шамаханская. Нас с Зубовым, сидящих в беседке, она не видела и обращалась к Луке и Леночке. – Дети! Отчего вы так громко кричите?

Дети, бросающие друг другу и Принцессе мяч, прекратили игру и растерянно уставились на Шамаханскую.

– И почему вы вообще находитесь здесь? – продолжила она. – Разве воспитанные дети не должны готовить уроки? Ступайте в библиотеку и сидите там.

– Гав! – вмешалась Принцесса.

Шамаханская вздрогнула.

– О, Боже! Ещё и эта ужасная собака.

– Гав! – возмутилась Принцесса и грозно зарычала.

Шамаханская взвизгнула.

– Прошу прощения, сударыня. – Я, опираясь на костыль, вышел из беседки. – Это я позволил детям играть на лужайке. Не думал, что они вам помешают.

Шамаханская, увидев меня, сменила недовольную гримасу на любезную улыбку.