Меня так и тянуло съязвить, что настоящие молодые бездельники, например, Аркадий Теодорович Гржевицкий, на работу не являются вовсе. Наверняка потому, что находят для себя массу других серьёзных занятий. Но сдержался. После истории с Аркашкой Бабе‑яге только повод дай устроить скандал, так я в архив вовсе никогда не попаду.

– Обратитесь к Константину Львовичу, – примирительно сказала Ангелина. – Он вам подскажет, как оформить предписание. Заверьте его у господина Мухина и приходите снова.

– Хорошо. Спасибо.

По лестнице я спускался, кипя от негодования. Мухин ведь словом не обмолвился о том, что для работы в архиве мне понадобится предписание! А Розалия так вообще меня живьём сожрать готова.

Н‑да. Видимо, своим появлением в Коллегии я изрядно подпортил здешнюю безмятежную, размеренную жизнь. Сидели себе люди спокойно, горя не знали. Один на службе проводил в общей сложности три часа в неделю, другая на рабочем месте курила, кофе пила да романчики почитывала. Со служебными обязанностями архивисток, насколько я понял, Ангелина управлялась в одиночку, Баба‑яга, как подобает начальнице, такой ерундой не занималась. Племяннику, опять же, сообразила тёплое местечко и необременительную должность.

И вдруг я. То фальшивый малахириум найду, то банду обезврежу, то драгоценного Аркашеньку гоняю по Коллегии как сидорову козу. И на Мухина ни с того ни с сего приказы руководства посыпались, будь они неладны. Объективно – и ему, и Розалии Сигизмундовне есть за что меня ненавидеть, согласен.

Вернувшись в кабинет, я подошёл к Саратовцеву.

– Костя, будь добр, помоги оформить предписание.

– Какое?

– Для работы в архиве. Розалия сказала, что без бумажки, подписанной Мухиным, к документам меня не подпустит.

Саратовцев выругался.

– Вот же старая карга! Небось, когда Исааку Францевичу из бухгалтерии документы требуются, никаких предписаний не спрашивает.

– Она негодует из‑за Аркадия Теодоровича, – сказал Мефодий. – Михаил повёл себя неосмотрительно по отношению к нему.

– Да она по любому поводу негодует, – отмахнулся Саратовцев. – А то и вовсе без повода… Вот, Миша, держи бланк. Предписание так предписание, сейчас накорябаем.

«Накорябали» мы действительно довольно быстро. Теперь нужно было подписать документ у Мухина. Который, как обычно по утрам, появляться в Коллегии пока и не думал.

Я честно принялся ждать. В одиннадцать часов Мухин не пришёл. В двенадцать тоже. Во втором часу пополудни Саратовцев объявил, что теперь уже и не придёт, ждать бесполезно.

Мефодий, глядя в сторону, пробормотал, что слышал краем уха о том, что у Сильвестра Аполлоновича нынче неотложные дела.

– Опять, что ли, к цирюльнику пошёл? – спросил бестактный Саратовцев.

– Нет‑нет, почему же сразу к цирюльнику? Сильвестр Аполлонович сопровождают супругу к дантисту.

– Ах, вот оно что! Ну, это совсем другое дело. Весомый повод на службе не появляться, что и говорить.

«Супругу⁈ – взорвался Захребетник. Я давно заметил, что терпение – не самая сильная сторона его натуры. Ничто так не бесило инфернальную сущность, как необходимость чего‑то ждать. Особенно когда неизвестно, дождёшься или нет. – К дантисту⁈ А ну, идём. Сейчас я ему такое устрою, что никакие дантисты до конца жизни не понадобятся!»

Ноги сами понесли меня к выходу из кабинета.

– Ты куда, Миша? – удивился Саратовцев.

– Пообедать решил пораньше, – громыхнул Захребетник. – Проголодался на нервной почве!

Я вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью. Кузьме, дремлющему в тенёчке рядом со служебной пролёткой, коротко приказал:

– На вокзал.

– На который прикажете?

Кузьме надо отдать должное: службу он знал. Просыпался мгновенно, никаким приказам не удивлялся и реагировать был готов стремительно.

– На тот, что поближе. Название всё никак не выучу.

– Понял.

Лошади тронулись, пролётка загрохотала по мостовой.

«Ну и для чего тебе вокзал? – окликнул Захребетника я. – Всё, служить в Коллегии надоело? Уезжаем?»

«На вокзале есть телефон».

«На вокзале? В кабинете начальника, что ли? Так он и в Мухинском кабинете есть. На вокзал‑то ехать зачем?»

«Ох, и тёмный ты парень, Миша! Ничего‑то не знаешь о новейших достижениях научно‑технического прогресса».

«Да где уж мне до тебя», – буркнул я.

На это Захребетник не ответил.

А на вокзале я, едва войдя, наряду с указателями «Кассы», «Буфет» и «Выход к поездам» увидел стрелку с гордой надписью «Телефон‑автомат».

Стрелка указывала на новенькую стеклянную будку, стоящую у стены. Рядом с будкой находился стол, а позади стола – кресло, в котором дежурил степенный седоусый мужчина в форме и фуражке железнодорожника. Подойдя ближе, я заметил лежащий на столе телефонный справочник и объявление, уведомляющее о стоимости жетона, посредством которого можно осуществить звонок, – 15 копеек. Приобрести жетон, как следовало из объявления, можно было здесь же.

В будке, энергично жестикулируя рукой, в которой держал шляпу, вёл разговор какой‑то господин. Другой рукой он прижимал к уху трубку. Поодаль толпились любопытные, разглядывающие последнее достижение научно‑технического прогресса. Подходить близко охранник им не позволял.

– Да мы посмотреть только, дяденька, – уговаривали его двое мальчишек‑реалистов. – Ничего трогать не будем!

– Посмотрели одни такие, ага, – сурово отвечал охранник. – А потом ручка от кабины отломана и гудок в аппарате не гудит! Нет уж. Я тута начальством не для того поставлен, чтобы всякую шпану к серьёзной технике подпускать.

– Да мы не шпана!

– Ничего не знаю. Ежели хочешь звонить, плати по прейскуранту. А ежели нет, так отойди и не лезь, поглядеть издали можно. Есть у тебя глаза, вот и гляди. А руками не трожь.

Мальчишки разочарованно отошли. Меня охранник поначалу тоже встретил суровым взглядом, но, присмотревшись к мундиру, сменил выражение лица на уважительное.

– Желаете позвонить, ваше благородие?

– Желаю.

Я протянул охраннику пятнадцать копеек. Тот подал мне латунный жетон с выдавленной на нём надписью «телефон‑автомат». Проинструктировал:

– Снимаете трубку, жетон лóжите в приёмник, это щёлочка такая сверху. Жетон провалится, в трубке загудит, а после барышня ответит. Вы ей номер назовёте, кому звонить, и она соединит. Ежели номера не знаете, то вот, извольте, – он придвинул мне телефонный справочник.

Домашний номер Сильвестра Аполлоновича Мухина я отыскал без труда.

«Мог бы не искать, – прокомментировал Захребетник, – номер я знаю».

«Откуда?»

«Да Мефодий ему на квартиру сколько раз звонил, просил соединить».

«А ты что, все разговоры в Мухинском кабинете слышишь?»

«Нет, конечно. Зачем мне все? Слушать всё, о чём вы болтаете, – дураком станешь. Я слышу только то, что нужно».

– Вот что, любезный, – строго обратился Захребетник к охраннику. – Разговор, который я буду вести, есть информация повышенной секретности. Его никто не должен слышать! Будьте добры обеспечить конфиденциальность.

– Чего обеспечить? – не понял охранник.

– Отгони, говорю, отсюда всех, когда я в будку зайду. И сам отойди.

Будка как раз освободилась. Энергичный господин, по виду коммивояжер, повесил трубку на рычаг.

Коммивояжер подхватил стоящий у ног объёмистый саквояж, выпрямился, надел шляпу и увидел меня – явно дожидающегося очереди. Матёрый торгаш профессионально оглядел меня с головы до ног, мгновенно оценив возраст и уровень благосостояния. Глаза его сверкнули в предвкушении наживы, и он бросился ко мне так, словно встретил долгожданного родственника.

– Сударь! Поздравляю, вам сегодня исключительно везёт! Вы можете приобрести сразу два лезвия для бритвы по цене одного. И какие это лезвия, только взгляните! – Коммивояжер плюхнул саквояж на пол, открыл его и выхватил из недр плоский картонный пакетик, ухитрившись проделать всё это в одно движение. – Вот, рекомендую! Острейшие! Удобнейшие! Не требующие заточки! Одним словом, вечные. А цена всего лишь…