«А ведь этот пройдоха прав, – заметил Захребетник. – Шутка ли – амулеты в руках у людей взрываются? Да, судя по словам Колобка, не в первый раз».

«Информацию Колобка ещё проверить надо».

«Да брось, Миша! Уж со мной‑то не строй из себя старого служаку. Ты уже поверил, что информатор Колобка не фантазирует. И не говори, что не догадываешься: главный герой этого дела – не рехнувшийся на почве тщеславия буфетчик Фома. Тут у нас вытанцовывается нечто куда более интересное. От этого дела, глядишь, и следующим званием повеять может».

«Да каким ещё званием, если пока даже заявления от Пряхиной нет? На основании чего мне заниматься расследованием?»

«Ерунда, – отмахнулся Захребетник. – Придумаем что‑нибудь».

– Благодарю за информацию, господин Алибасов, – вслух сказал я. – В какой, вы говорите, больнице находится госпожа Пряхина?

Алибасов просиял.

– Кто это был, Миша? – спросил Ловчинский, когда я вернулся в кабинет. – Чего он от тебя хотел?

На меня смотрели заинтересованно все трое моих коллег, но Ловчинский всегда отличался прямотой. Там, где другие своё любопытство деликатно скрывали, он не церемонился.

Я вспомнил, что в театре Ловчинский Алибасова не видел. Тот появился, когда Володя уводил домой Машеньку.

– Это администратор Оперного театра, господин Алибасов. Помните, Пётр Фаддеевич, вы рассказывали об амулете, которой взорвался в руках у некоей графини?

– Помню, – удивился Колобок. – Но, как я понял со слов осведомителя, это случилось не в театре…

– А дело и не в театре. Дело в амулетах.

Я пересказал коллегам разговор с Алибасовым.

– Одну секунду, господа, – пробормотал Цаплин. – Мне ведь тоже что‑то такое на глаза попадалось. Буквально сегодня утром! – Он принялся листать страницы газеты, лежащей на столе. – Вот, взгляните!

Цаплин ткнул пальцем в коротенькую заметку.

– Вчера вечером в доме баронессы Н. само собою разлетелось на мелкие осколки зеркало, стоящее в её спальне, – прочитал вслух Ловчинский. – По счастью, никто из домашних не пострадал. Баронесса полагает причиною тому присутствие в доме потусторонних сил. Она объявила о своём намерении провести спиритический сеанс.

Мы переглянулись.

– Однако, – пробормотал Колобок. – Зеркало в спальне! Место, где дамы обычно прихорашиваются. Амулет, по всей видимости, лежал рядом с этим зеркалом. Понимает ли баронесса, в чём причина, или искренне верит в присутствие в доме потусторонних сил, в данном случае вопрос десятый.

– И что‑то мне подсказывает: были и другие случаи, – проворчал Ловчинский. – Но сообщать о них нам никто не спешит.

– Вот это как раз объясняется очень просто, – сказал Цаплин. – Какая же дама добровольно признается в том, что для поддержания красоты использует магию?

Ловчинский фыркнул.

– Никакая.

– Именно, Володя! Все как одна будут лепетать, что секрет их неувядающей красоты в умывании холодной водой и овсянке со свежими ягодами на завтрак.

«Да‑да‑да, – гоготнул Захребетник, – знакомая песня! Ну какая пластика, о чём вы говорите!.. То, что я в шестьдесят выгляжу на тридцать, это просто наследственность и хороший крем для лица. Да‑да, вот этот. Нет‑нет, ну что вы, никакой рекламы!»

Я, как бывало нередко, из его сентенции мало что понял. А Колобок задумчиво проговорил:

– Шутки шутками, господа, а дело‑то нешуточное. То, что до сих пор ни один из этих взрывов не привёл к летальному исходу, всего лишь вопрос везения.

Цаплин кивнул:

– Согласен. Каковы будут последствия следующего взрыва – неизвестно. Возьмёте это дело, Миша?

Он посмотрел на меня. Я кивнул.

– Я готов взяться. Но хочу напомнить, что официальных заявлений от пострадавших у нас нет и вряд ли появятся.

Ловчинский махнул рукой.

– Ай, ерунда. Нам никто не мешает получить анонимное письмо, например. Да к тому же Корш – не идиоты Иваны. Уж ему точно не придётся долго объяснять, что происходит.

– Только пока Коршу ничего не говорите, – попросил я. – Для начала надо получить хоть какой‑то результат.

В этом коллеги со мной не спорили.

В больнице госпожи Пряхиной не оказалось. Мне сообщили, что незадолго до моего приезда примадонна устроила скандал и была выписана домой.

«К удовольствию всего персонала», – прочитал я на лице у врача, но вслух он, конечно, ничего подобного не сказал.

Проживала Пряхина в Камергерском переулке. Принять меня она отказалась наотрез.

«Ожидаемо, – хмыкнул Захребетник. – Ещё бы она согласилась показаться в таком виде!»

«До чего же ты всегда умный задним умом, – проворчал я. – В следующий раз делись своими соображениями заранее, чтобы я не тратил время на бесполезные поездки».

Захребетник снова хмыкнул.

«Уговорил, делюсь: не уходи пока. Подожди».

«Чего?»

«Пока из дома выйдет горничная. Уверен, что уж эта поболтать не откажется».

«А почему ты думаешь, что она выйдет?»

«Потому что таким, как Пряхина, для душевного спокойствия необходимо, чтобы вокруг них водили хороводы. Она потому и из больницы сбежала – там, видать, хороводить было некому. Вот увидишь: часа не пройдёт, как Пряхина отправит горничную в аптеку, в лавку или ещё куда‑нибудь».

Захребетник не ошибся: горничная, открывавшая мне дверь, вышла из дома уже через четверть часа.

Она была молоденькой, хорошенькой, строила мне глазки и от предложения выпить в ближайшей кондитерской чашечку кофе не отказалась.

Мой кошелёк полегчал на несколько монет, но из кофейни я вышел, твёрдо зная, куда направлюсь дальше.

Амулеты красоты госпожа Пряхина покупала у графа Галилео в его салоне на Тверской.

Мне уже доводилось слышать об этом человеке. По рождению граф был то ли итальянцем, то ли французом, но вот уже около десяти лет проживал в России. Он славился своими спиритическими способностями. Связь с духами осуществлял посредством красавицы жены. Эта дама, по слухам, слова духов произносила не открывая рот, низким мужским голосом.

Красавица жена привлекала в салон Галилео мужчин, а сам граф, с его жгучими чёрными глазами, способными, если верить газетчикам, заглядывать в самую душу – женщин.

Спиритические сеансы графа Галилео пользовались популярностью среди аристократии и богемы.

«Спиритические сеансы? – обрадовался ухмыляющийся Захребетник. – Ну‑ну. Надеюсь, ты понимаешь, что никакой он не граф, а самый обыкновенный проходимец?»

«Да я‑то понимаю. Но если его салон до сих не прикрыли, значит, ничего противоправного этот проходимец не совершает».

Я опасался, что прислуга графа может меня не пропустить, приготовился размахивать корочками. Но лакей, едва взглянув на мой мундир, почтительно поклонился и убежал докладывать.

Захребетник фыркнул.

«Не знаю уж, кто таков этот малый, но с Государевой Коллегией он явно знаком не понаслышке».

Вернувшись, лакей проводил меня в гостиную. От кофе я отказался, и слуга вышел, плотно закрыв за собой двери.

В гостиной воцарился полумрак. Тяжёлые тёмные шторы на окнах были опущены, свет сквозь них едва пробивался.

Посреди гостиной стоял большой круглый стол в окружении стульев. Посреди него лежала доска красного дерева, с вырезанными на ней буквами латинского алфавита и цифрами от нуля до девяти. На доске стоял серебряный колокольчик.

Небольшой столик в углу был уставлен разновеликими чёрными и белыми свечами и зеркальцами разнообразных форм – круглыми, овальными, прямоугольными. Свечи не горели, но в начищенной медной чаше курились благовония. Пахло сандалом и какими‑то травами.

«Надеюсь, Галилео на заставит себя ждать, – проворчал я. – А то в этой курильне и голове разболеться недолго».

«Голова, Миша, предмет тёмный и исследованию не подлежит, – усмехнулся Захребетник. – Не волнуйся, уж о твоём здоровье есть кому позаботиться».