Набегайлов содрогнулся. Обмакнул перо в чернильницу и принялся писать.

– Перечислите все случаи, когда вы подавали прошения об увеличении квоты и эти прошения были удовлетворены, – приказал я. – Напишите, сколько вы просили малахириума и сколько получили. Кому, когда, при каких обстоятельствах передали излишки. Сколько денег получили за свои гнусные деяния.

– Я не хотел, – всхлипнул Набегайлов. – Я же вам говорил, меня заставили!

– Да‑да, я помню. Заставили, вне всякого сомнения – так же, как домогаться делопроизводительниц… Кстати говоря, имя человека, который заставил, не забудьте указать. И подробно изложите, где и когда вы с ним встречались.

Диктуя, я прохаживался вдоль стола, за которым сидел Набегайлов. Остановился напротив книжного шкафа со стеклянными дверцами, увидел своё отражение и едва не перекрестился сам. Принялся отряхивать мундир.

В процессе подумал, что неплохо было бы научиться курить. Саратовцев уверял, что табак помогает сбивать нервное напряжение, да и в целом примиряет с окружающей действительностью. А я, глядя на усердно скрипящего пером Набегайлова, чувствовал себя так, будто в болоте вязну. Даже во рту стало горько и воздуха как будто не хватало.

Кое‑как отчистившись, я подошёл к окну и распахнул раму. Обернулся на позеленевшего со страху Набегайлова и махнул рукой: пиши, мол, не отвлекайся. Выкидывать тебя снова не собираюсь.

«Я тебе научусь курить, – пригрозил Захребетник. – Нашёл с кого пример брать – с Саратовцева! Ты мне ещё выпивать начни, как он. И ничему табак на самом деле не помогает, ерунда это всё. Сколько ни кури, легче на душе не станет. Лёгкие себе испортишь, только и всего».

Препираться с Захребетником было лень. Я вернулся к столу. Заскользил взглядом по строкам, выходящим из‑под пера Набегайлова. Надо отдать должное: опытный канцелярист, писал управляющий быстро, сноровисто и без помарок.

Я принялся вчитываться в написанное. Про себя удовлетворенно кивал: Набегайлов излагал всё именно так, как я требовал, тратить время на то, чтобы заставлять переписывать, не придётся.

И вдруг мой взгляд споткнулся о строчку, при виде которой я застыл. Протёр глаза, перечитал. Нет, не показалось.

– Вот здесь, – сказал я, ткнув пальцем в строку. – Вы ничего не перепутали?

– Да что же я мог перепутать? – удивился Набегайлов. – Вы просили указать имя, я указал.

– Но…

Я замолчал. Захребетник изумился не меньше моего. Придя в себя, рявкнул:

– Врёшь, собака! Честного человека оговариваешь!

– Помилуйте! – Набегайлов затрясся. – Я не лгу! Я не посмел бы!

«Не врёт», – прокомментировал Захребетник.

«Но этого не может быть!»

Захребетник грустно вздохнул.

«В жизни, Миша, может быть всё, что угодно…»

«Надо доложить Коршу, – решил я. – Немедленно!»

Я выхватил у Набегайлова лист с признанием. Приказал:

– Сиди здесь, жди городового. Как появится, топай с ним в участок. Побудешь пока в камере, дальше решим, что с тобой делать. А попробуешь сбежать снова – акробатические упражнения за окном тебе раем покажутся! Бегать на своих ногах уж точно никогда не сможешь. Всё понял?

Набегайлов кивнул. Мне показалось, что сделал он это как‑то слишком поспешно, не вникая в суть.

– Понял⁈ – рявкнул я.

И жахнул в стоящую на столе чернильницу шаровой молнией. Чернильница запылала, огонь взвился до потолка. Набегайлов задрожал.

– Понял‑понял, не извольте беспокоиться! С места не сойду, клянусь! – Он обеими руками вцепился в сиденье стула.

– То‑то.

Я вышел за дверь.

– За городовым послали, – вскочив с места, отрапортовала дама‑секретарь.

Я кивнул. Через приёмную прошёл быстрым шагом, а выйдя за дверь, бросился бежать. Хотя объективно не было никаких предпосылок к тому, чтобы спешить, удержаться не смог.

«Молодец, – одобрил Захребетник. – Интуицию надо слушать!»

Извозчичья пролётка, которую я поймал, разминулась по дороге с городовым. Дама‑секретарь не подвела, в руки правосудия своего начальника отдала с той же готовностью, с какой стучала в дверь его кабинета.

А Корша не оказалось дома.

– Иван Карлович на службе, – удивленно сказал дворецкий, открывший мне дверь. – Как всегда об эту пору…

Я запоздало сообразил, что до сих пор приходил к Коршу поздним вечером и в выходной. А среди буднего дня – где ж ему быть, если не на службе? Иван Карлович это не Мухин.

– Гони в Губернское управление, – приказал я извозчику.

Ехать было недалеко, Губернское управление находилось в самом центре города, но к Коршу меня не пропустили. Швейцара, дежурящего у дверей, не убедило даже моё удостоверение. Он сурово приказал: «Обождите», и снял трубку с висящего на стене телефонного аппарата. И лишь проведя переговоры, указал мне, куда идти.

Однако дойти до кабинета я не успел: увидел, что дверь в конце коридора распахнулась, Корш вышел и сам идёт мне навстречу.

– Новости, Миша? – Корш подошёл почти вплотную ко мне. Не поздоровался и вопрос задал негромко. – Мне полчаса назад звонили из полицейского управления! Сказали, что ты приказал арестовать управляющего Баташевским самоварным заводом.

– Так точно, Иван Карлович, новости. Да ещё какие. – Я протянул Коршу лист с признанием.

Корш сдвинул на нос очки и принялся читать.

«Ох, – спохватился Захребетник. – Про самовар‑то мы забыли! Полдня среди самоваров бегали, а прихватить хотя бы один и не подумали!»

«Я тебе с жалованья два самовара куплю, – пообещал я. – Только не ной, умоляю».

Когда Корш дочитал до нужной строчки, губы его беззвучно шевельнулись, а лицо затвердело. Он поднял на меня глаза. Жестко спросил:

– Ты готов поручиться в том, что эти показания верны?

– Готов, Иван Карлович. Не был бы готов, не пришёл бы к вам.

– Ясно. Тогда слушай меня внимательно. Вот что тебе нужно будет сделать…

Не успел я войти в Коллегию, как навстречу мне бросилась Ангелина.

– Здравствуйте, Михаил Дмитрие… – начала было она и остановилась. – Ох! Что это с вашим мундиром?

Отряхнувшись от мела, я, на мой взгляд, выглядел вполне сносно. И Корш мне тоже слова не сказал. Но женский глаз – это женский глаз. Матушка моя способна была разглядеть, что наша с братом одежда испачкана, ещё когда мы только подходили к воротам усадьбы.

– И с волосами тоже… – Ангелина изумленно присматривалась ко мне.

– Во Владимирском переулке дом белят. Я проходил мимо и испачкался.

– Но вы приехали на извозчике…

Ангелина сказала это и тут же покраснела. Окна архива смотрели на другую сторону, так что она никак не могла увидеть, на чём я приехал.

– То есть, бога ради, не подумайте, будто я за вами слежу! Просто из буфетной двор виден, как на ладони, а вас нынче на службе нет. Я встревожилась – неужто захворали? И вдруг гляжу – приехали. Вот я и решила…

– А что вы делаете в буфетной? – перебил я. – До обеда ещё час.

Получилось не очень‑то вежливо, но я был не в том состоянии, чтобы соблюдать политесы. Ангелина поджала губы.

– Господин Мухин попросил нас с Розалией Сигизмундовной удалиться из архива. Так бывает всякий раз, когда приезжают господа из Горного ведомства, согласно циркуляру господин Мухин должен передавать малахириум из рук в руки, без посторонних. Приходит он всегда заблаговременно, выгоняет нас, сидит в архиве и ждёт, пока прибудут эти господа. А в этот раз пяти минут не прошло, как господин Мухин из архива выскочил и потребовал немедленно позвать Мефодия Ильича и Константина Львовича. О вас он тоже спрашивал, кричал ужасно, но Константин Львович напомнил, что господин Мухин самолично разрешил вам сегодня утром разбирать жалобу в Ямской слободе.

– Вы уж поспешите, Михаил Дмитриевич, – вмешался гардеробщик Матвеич, прислушивающийся к разговору. – Ступайте в архив! Сильвестр Аполлонович уж больно гневаются, что вас нету.