Меня внимание этой троицы слегка раздражало, но я спокойно выпил кофе и съел пирожное. В самом деле, не отказываться же от десерта из‑за каких‑то непонятных личностей?

– Михаил Дмитриевич?

К моему столику подошёл солидный господин, которого Захребетник обозвал градоначальником.

– С кем имею честь?

– Антон Антонович Сквозняков, исполняющий обязанность градоначальника города Моголь, – представился он. – Разрешите, я присяду к вам?

«Ага! Что я говорил! – Захребетник мысленно потёр ладони. – Сейчас точно взятку совать будет».

– Садитесь. Что вам угодно?

Сквозняков тяжело вздохнул и опустился на стул напротив меня.

– Вы же служите в Коллегии Государевой Магической Безопасности? В чине титулярного советника, меня правильно информировали?

– Верно.

В глазах Сквознякова появилось странное выражение.

– И вы прибыли сюда по нашему делу?

– Простите?

– Мы уже трижды посылали запрос в Коллегию и пять раз в другие инстанции, чтобы нам прислали помощь. Умоляю, скажите, что это вас прислали!

Он уставился на меня с такой надеждой, что разочаровывать его было даже жаль.

– Увы, не могу вас обрадовать. Я здесь случайно: жду, когда расчистят железнодорожные пути, чтобы ехать дальше.

– Но, может быть… – На лице Сквознякова появилась смесь обречённости и глухой тоски. – Вы хотя бы могли бы сообщить в столицу о нашей беде? На наши письма не отвечают даже отписками!

«У них что тут, чума в городе? Или заколдованные чудовища из лесов выползают?»

– Что у вас случилось, Антон Антонович?

Исполняющий обязанности снова тяжело вздохнул.

– У нас в городе появился тёмный колдун. И с каждым днём он всё больше и больше издевается над жителями. Ваше благородие, помогите!

«Мы должны помочь им».

Из голоса Захребетника исчезли нотки веселья.

«Ты чего так резко переобулся? Только что хотел у них взятки брать, а теперь желаешь спасать».

«А ты хиханьки с хахоньками от серьёзной проблемы отличить не можешь? Колдун – это настоящая беда. Нельзя просто так взять и уехать, когда он тут развлекается, глумясь над жителями».

«Я смотрю, ты колдунов, как и ведьм, не любишь».

«А кто их любит? Колдуны, Миша, это худшие из нечестивцев, чтоб ты знал. Дряннее любой ведьмы и мага, балующегося тёмным колдовством. Те хоть из корысти гадости делают, творят зло, но себе на пользу. Их по‑человечески даже понять можно. А колдун упивается своей властью и безнаказанностью. Любого из них возьми – по каждому в аду на сковородке прогулы ставят».

«Они маньяки и садисты, что ли?»

«Заёмная сила кружит голову, Миша, хуже любого спиртного. А душа, отданная в залог, перестаёт различать тьму от света. Оттого и творят колдуны страшное непотребство».

Пока я мысленно разговаривал с Захребетником, Сквозняков сидел с напряжённым видом и смотрел на меня обречённым взглядом. Моё молчание он истолковал как отказ и тяжело вздохнул.

– Может быть, вы хоть телеграмму дадите в столицу? Кому‑нибудь, кто сумеет нам помочь. Прошу вас, Михаил Дмитриевич!

– Давайте по порядку. Что именно у вас случилось? И почему вы уверены, что это колдун?

– Разрешите, к нам присоединятся мои товарищи по несчастью? – он указал на усатого толстячка и печального мужчину в мундире Коллегии. – От нервических переживаний я могу забыть что‑нибудь и упустить важные детали.

Я кивнул, и Сквозняков махнул рукой, подзывая мужчин.

Усатого толстячка звали Пётр Иванович Бобчинский, и служил он уездным исправником, управляя уездной полицией.

– Вы, случаем, не родственник хозяину гостиницы? – не удержался я от вопроса.

– Очень дальний, – бледно улыбнулся тот. – Нас так часто путали, что даже усы отпустить пришлось, чтобы хоть как‑то различаться.

Печальный оказался Артемием Филипповичем Земляникой. Как я и догадался с самого начала, он был начальником Могольского уездного управления Коллегии. Вот только на весь уезд он был единственным работником. В магии почти ничего не смыслил, занимаясь распределением малахириума. Да и того на весь уезд набиралось не больше десятка кубиков.

– Примерно три месяца назад произошёл первый случай, – принялся рассказывать Сквозняков. – По привокзальной площади бегала курица с отрубленной головой.

– Эм… Я конечно далёк от животноводства, но, кажется, такое иногда случается.

– Случается. Но не пять же дней без остановки! При этом собаки в округе выли так, что охрипли. Только когда батюшка Иннокентий из Вятки вернулся, всё сразу прекратилось.

– Понятно. Что дальше?

– Двух моих городовых, – включился в рассказ Бобчинский, – кто‑то напугал во время ночных дежурств. Бывалые люди, душегубцев не боялись в одиночку арестовывать, а тут будто дети малые. Трясутся, слова сказать не могут, стоит свет погасить – кричать от страха начинали.

– Они до сих пор в таком состоянии?

– Нет, слава богу. Свистунова жена на воды отвезла лечиться, неравнодушные граждане им денег собрали на хороший санаторий. А Пуговицын сам вылечился, – Бобчинский шлёпнул пальцем по горлу, – народным средством.

– Больше таких случаев не было?

– Околоточного надзирателя Держиморду тоже пытались напугать ночью. Но он такой человек, что его и кирпичом не перешибёшь. Отделался временным косоглазием и икал пару дней.

– Потом весь малахириум в городе, – печально вздохнул Земляника, – за один день разрядился. Скандал случился, прислали проверяющих из губернии, но те ничего не нашли.

Чем дальше они рассказывали, тем задумчивее хмыкал Захребетник у меня в голове. Уездный городок Моголь словно охватила эпидемия загадочных случаев. Поначалу безобидных, но чем дальше, тем неприятнее они становились.

– Месяц назад купец Уховертов получил письмо, – продолжал Сквозняков, – в котором от него требовали оставить на пустыре за городом саквояж с десятью тысячами рублями. И грозили, что если он этого не сделает, то будет иметь большие неприятности.

– Он, естественно, отказался и потребовал у меня, чтобы мы нашли шантажиста. – Бобчинский развёл руками. – Но как?

– Через два дня его магазин сгорел, а сам он уцелел только случайно.

– И тут же подобные письма получили другие богатые горожане.

– Они заплатили? – уточнил я.

Сквозняков изобразил кислую мину.

– Заплатили. А мы отправили первые доклады в губернию, поскольку сами ничего сделать не смогли. Но ответа оттуда не последовало.

– Почтой отправляли?

Бобчинский кивнул.

– Конечно, а как иначе. Нам фельдъегеря не положены.

– А потом случился скандал с прошлым градоначальником Офицеровым. – Сквозняков скривился. – Он тоже получил письмо, но там требовали не деньги, а какие‑то глупости. Выгнать из города коллежского регистратора старика Хлестакова. Заставить отставного полковника Севрюгина объявить, что хочет выдать замуж свою дочь и ждёт женихов.

– И поставить памятник известному на весь город пьянчужке Пошлепкину, – добавил Земляника.

– Что же градоначальник?

– Порвал письмо и смеялся. Только на следующее утро, – Сквозняков потёр лицо ладонью, – он сам себя выпорол.

– В смысле?

– В самом прямом. Пришёл в присутствие утром, снял брюки, взял розги и начал сам себя лупить. Глаза при этом у него были стеклянные, словно он не соображал ничего. Насилу остановили беднягу, пока он себя до смерти не забил.

– Не выдержал он такого позора. Написал прошение об отставке и уехал из города.

Сквозняков тяжело вздохнул.

– Вам тоже пришло такое письмо? – спросил я у него.

– Пока нет. – У него нервно дёрнулась щека. – Но я честно скажу – если получу – сразу же уеду. Простите, но я не настолько героический человек, чтобы пытаться противостоять колдуну. Тем более что ни от губернских властей, ни из столицы ответа так и нет, будто наши бумаги туда и не доходят.