– Разумеется. Правильно делает, что не допускает, – проворчал Мухин. – Вот уж кто порядок соблюдает неукоснительно, так это Розалия Сигизмундовна! Вот с кого надо брать пример, господа! Давайте предписание, господин Скуратов. – Он взял у меня лист и поставил на нём размашистую подпись. – В конце дня доложите мне, как продвигается расследование.

– Слушаюсь, Сильвестр Аполлонович.

– И журнал отыщите! Дисциплина прежде всего, господа. Надеюсь, что мне никогда более не придётся об этом напоминать. Вы свободны.

Мы вышли из кабинета Мухина и молча проследовали к себе.

– Есть предположения, что за муха укусила Мухина? – спросил Саратовцев.

Посмотрел на меня. Я развёл руками. Саратовцев посмотрел на Мефодия. Тот сделал многозначительное лицо.

– Говори, – потребовал Саратовцев. – Уж ты‑то, как обычно, всё знаешь.

– Ревизия, – чуть слышно сказал Мефодий.

– Чего‑чего?

– Ревизия. Ожидаем прибытия инспекции от высшего руководства.

– Да что же у нас ревизировать? – удивился Саратовцев. – Тут чай не склад какой‑нибудь.

Лицо Мефодия обрело ещё более многозначительное выражение.

– Это тайная ревизия. Инспектор прибудет внезапно для наблюдения за тем, как у нас соблюдается дисциплина и выполняются служебные обязанности.

Саратовцев хмыкнул.

– Ну, прибудет, значит, прибудет. О дисциплине пускай у Мухина голова болит. А мы люди простые, мы и без инспекторов на работу ходим.

– Журнал бы отыскать, – озадаченно пробормотал Мефодий. – Поручение‑то Сильвестр Аполлонович Михаилу дал. Но ежели журнала не будет, по шапке получим все.

– Тогда готовься получать, – оптимистично посоветовал Саратовцев. – Лично я уже даже не помню, как этот журнал выглядел. Не исключаю, что покойный Юлиан Фёдорович унёс его с собой в могилу.

– Да типун тебе, Костя, что ты такое говоришь! Пропасть журнал никак не мог, из нашей Коллегии ничего не пропадает. Стало быть, отыщем…

Оставив коллег беспокоиться о судьбе журнала, я с предписанием в руках отправился в архив.

Положил лист на стол перед Розалией Сигизмундовной.

– Вот, извольте. Предписание, заверенное Мухиным.

Баба‑яга сдвинула очки на кончик крючковатого носа. Внимательнейшим образом изучила текст, отдельно рассмотрела Мухинскую подпись. Хорошо хоть, без лупы обошлась. Наконец милостиво объявила:

– Можете пгиступать.

После чего отодвинула предписание на край стола и снова углубилась в книгу, которую читала до моего прихода.

– Но, позвольте, – изумился я. – Разве вы не принесёте мне нужные документы?

– Я что, похожа на носильщика? – возмутилась Розалия Сигизмундовна. – Если у вас нет ни капли уважения к стагшим, вспомните хотя бы, что газговагиваете с женщиной! Я, по‑вашему, в свои‑то годы должны погхать по лесенке, как цигковая гимнастка?

Она взмахнула крылом шали, указывая на лестницу‑стремянку, с помощью которой, видимо, доставали документы с самых высоких полок.

Шаль мазнула кистями по пепельнице, взметнув облачко пепла. На пол посыпались окурки. Баба‑яга побагровела от ярости.

– Видите, что вы наделали⁈

– Вижу. Совершенно ничего не наделал, даже с места не сдвинулся. Где стоял, там и стою.

– Вот именно! – пригвоздила меня разъярённая Баба‑яга. – Во всей Коллегии никто и пальцем пошевелить не может, чтобы погядок навести!

Она наклонилась и принялась с кряхтением подбирать окурки. Добрейшая Ангелина Прокофьевна на помощь мне приходить не спешила. Должно быть, ушла на почту или ещё куда‑нибудь.

– Но ведь каким‑то образом вы ставите папки на эти полки? – попытался я воззвать к разуму Бабы‑яги. – И снимаете их оттуда?

– Газумеется, – прокряхтела из‑под стола Розалия Сигизмундовна.

– Тогда почему же сейчас не можете их достать?

– Потому что! – Розалия Сигизмундовна выпрямилась, высыпала собранные окурки обратно в пепельницу и негодующе уставилась на меня. – Для большинства людей, габотающих в этом достойном заведении, не составляет тгуда самостоятельно пгинести то, что им нужно! Очень жаль, что вы к этим людям не относитесь. Нынешний уговень воспитания молодёжи…

– Розалия Сигизмундовна! – взорвался я. – Смею напомнить, что начальница архива – вы. И предоставить мне документы в соответствии с распоряжением господина Мухина – ваша прямая обязанность. Не заставляйте меня думать, что вы намеренно препятствуете проведению расследования.

– Кто пгепятствует? – возмутилась Розалия Сигизмундовна. – Я пгепятствую⁈ Я что, не пгопускаю вас в агхив? Или, быть может, я повесила замок на полки? Или утаиваю от вас какие‑то документы? Пожалуйста, пгоходите на доброе здоговье! Гуляйте тут хоть целый день, если вам категогически нечем больше заняться, и бегите что хотите!

С этими словами она снова энергично взмахнула крылом шали. Над той же пепельницей и, разумеется, с тем же результатом.

Теперь Розалия Сигизмундовна побагровела так, что я даже испугался – как бы удар не хватил со злости, возраст‑то действительно почтенный. О том, чтобы разговаривать с ней дальше, нечего было и думать.

Я отправился в путешествие между стеллажами самостоятельно. Рассудил, что, по логике, самые старые документы должны располагаться слева, а самые свежие – справа. Пишем ведь мы слева направо. И алфавитный порядок теоретически должен соблюдаться также, как он соблюдается в библиотеках…

Ничего подобного. Первый же стеллаж поставил меня в тупик.

На табличке, закреплённой на торце, были указаны годы: «1851–1860». Однако ту же надпись я увидел и на стеллаже, стоящем позади первого. А внутри стеллажей папки были отделены друг от друга картонками с буквами, которые мне ни о чём не говорили. Вот, например, первая же картонка – «ТСЗ». Что это должно означать?

Папки за картонкой занимали несколько полок. Я вытащил наугад первую попавшуюся. Быстро разобрался, что ТСЗ означает Тульский Самоварный Завод. Все документы, находящиеся в этом отсеке, видимо, относились к нему. Однако следом шла картонка, обозначенная «ССО». Как выяснилось вскоре, «Специальное строительное отделение» – контора, занимающаяся градостроительством. А далее – «В и В», Ведерников и сыновья, купцы первой гильдии, крупнейшие в городе поставщики мануфактуры.

Ни алфавитного порядка, ни какого‑либо другого, столь же очевидного, не наблюдалось. Логика в расположении картонок, несомненно, должна была присутствовать, но я её уловить не мог, как ни старался. Надписи на стеллажах отличались друг от друга лишь годами. На последних стеллажах стояли самые «свежие» папки, относящиеся к текущему десятилетию. Но по какому признаку распределялись картонки‑ограничители, охватывающие то целый шкаф, то едва ли десятую часть полки, и уж тем более папки между картонками – это оказалось для меня непостижимой загадкой.

Проходив по лабиринту стеллажей целый час без какого‑либо результата, я вернулся к столу Розалии Сигизмундовны.

Втайне я надеялся, что за время моих метаний по лабиринту на рабочее место вернулась добрейшая Ангелина Прокофьевна. Однако, выйдя из‑за стеллажей, увидел, что её стол по‑прежнему пуст, а возле стола Розалии Сигизмундовны топчется шапочно знакомый персонаж, Исаак Францевич из бухгалтерии.

Возраст Исаака Францевича определению не поддавался. Нетолерантный Саратовцев характеризовал его как «одной ногой в гробу», но, на мой взгляд, ошибался.

Бухгалтер был совершенно лыс, его голову прикрывала крошечная вязаная шапочка, не сваливающаяся лишь благодаря огромным ушам. Лицо Исаака Францевича напоминало сморщенное яблоко, он сутулился, прихрамывал на левую ногу и ходил, опираясь на клюку. Розалия Сигизмундовна рядом с ним казалась цветущей молодой девушкой. Однако в периоды, когда бухгалтерия составляла отчёты, Исаак Францевич выматывал душу сотрудникам так, что вся Коллегия на стенку лезла. Распекая делопроизводителей, Исаак Францевич брызгал слюной похлеще Мухина. А на вопросы касательно здоровья с неизменным злорадством отвечал: «Не дож‑ждётесь!»