– Постоялец наш, Ипполит Валерьянович, кричал, мол, знаешь, где я работаю? Да я тебя арестую сейчас самолично и на каторгу отправлю. А тот, усатый, ему отвечал: руки у тебя коротки меня арестовать. А ты у меня вот, в кулаке весь. Я тебя за самое дорогое держу, значится, за деньги. Все твои долги у меня, до копеечки выкуплены. Я тебя по миру могу пустить и в долговую тюрьму до самой смерти законопатить. Ты, такой‑сякой, от позора никогда не отмоешься и сдохнешь в нищете. Так что никуда не денешься, сделаешь всё, что тебе скажу.

– А женщина, та, что с Ипполитом Валерьяновичем жила, она ничего не говорила?

– Нет, даже слова не сказала. Пока они ругались, она коридорного вызвала и приказала самовар с чаем принести.

Отпустив горничную, Ловчинский задумчиво потёр подбородок, несколько секунд пялился в потолок, а затем щёлкнул пальцами и вскочил.

– Вот что, Миша. Ты здесь заканчивай с прислугой, может, что‑то ещё выяснишь. А я съезжу кой‑куда. Если этот тип долги Воробьёва скупил, то всегда следы можно найти, если знать, где искать.

– И ты знаешь?

– А как же, – он довольно прищурился. – Есть у меня знакомцы, кто в этих делах разбирается. Давай тогда вечером, как закончим, встретимся в той ресторации возле управления.

Напрашиваться с ним смысла не было – такие деликатные дела обсуждают один на один, без посторонних. Так что я продолжил опрашивать прислугу. Но, увы, так больше ничего интересного и не узнал. Только выслушал пересказ той ссоры Воробьёва с усатым господином ещё в двух вариантах.

«А давай‑ка, Миша, вниз спустимся и со швейцаром поговорим».

«Думаешь, он с улицы разговор слышал?»

«Это вряд ли. А вот кое‑что другое он вполне может знать».

Захребетник перехватил управление, попрощался с хозяйкой доходного дома и направился к выходу. Швейцар хотел открыть перед ним дверь, но Захребетник остановил его жестом.

– А скажи‑ка, любезный, ты вчера дежурил?

– Я, ваше благородие.

В руке Захребетника появилась купюра.

– Видел, как уезжала барышня из пятнадцатой квартиры?

– Как есть, ваше благородие. Я ей сам извозчика звал да чемоданы грузил.

– А куда она отправилась, узнать нельзя?

– Почему же нельзя, очень даже можно.

Купюра перекочевала в ладонь швейцара.

– Иваныч, что её отвозил, всё помнит, а ежели его уважить, так и вам расскажет.

– Зови своего Иваныча. Скажи, не обижу, щедро награжу за помощь.

«Учись, Миша, как с людьми работать надо», – шепнул мне Захребетник.

Извозчик Иваныч не стал упираться, взял деньги и отвёз меня к другому доходному дому. Только на другом конце Москвы и гораздо более дешёвому. И здесь снова проявили свои волшебные свойства красные корочки. Стоило мне их показать, как я сразу узнал, что сударыня Богомолова заехала вчера в заранее снятую комнату, никуда не выходила и даже обедала у себя.

– Проводить вас к ней? – услужливо предложил мне хозяин доходного дома.

– Не стоит, сам найду. Дубликат ключа от её двери есть?

– Конечно‑конечно, как не быть. Вот, пожалуйте, для таких случаев и держим.

Захребетник, так и не вернувший мне управление, поднялся на третий этаж. Отпер дверь, вошёл внутрь и тут же запер за собой замок.

«Чтобы не сбежала наша птичка, – хмыкнул он. – Ну‑с, где она сама?»

В небольшой гостиной на диване сидела миловидная, но слегка потрёпанного вида барышня в неглиже. С покрасневшими глазами, распухшим носом и бутылкой дешёвого шампанского в руке. Судя по отсутствию бокала, пила она прямо из горла, как заядлый пьяница.

– Вы кто? – Она попыталась сконцентрировать на мне мутный взгляд. – Подите вон, я никого не принимаю!

– Однако я уже тут, сударыня, – Захребетник осклабился. – И никуда уходить не собираюсь.

– Что вам угодно?

– Мне угодно, чтобы вы рассказали о своём любовнике Воробьёве. Вы ведь его смерть оплакиваете?

– Я ничего не знаю! – заверещала она и швырнула в меня бутылкой. – Уйдите, я не желаю с вами разговаривать!

– Ну‑у‑у, милочка, – Захребетник рассмеялся. – От вашего желания сейчас ничего не зависит.

Одним рывком он преодолел расстояние до дивана и схватил девицу поперёк туловища. Не обращая внимания на крики, отнёс её в ванную и принялся поливать ледяной, слегка ржавой водой из‑под крана. Визжала она так, что у меня заложило уши. Зато и в чувство она пришла всего за несколько минут.

– Вытирайся, – кинул ей полотенце Захребетник, – и поговорим.

– Выйдите, – шмыгнула она носом, – я не терплю, когда подглядывают.

– Я не подглядываю, дорогая моя, – Захребетник оскалился. – А даю тебе привыкнуть – когда поедешь на каторгу, там у тебя личной ванны не будет.

И всё же он дал ей переодеться, а затем устроил жёсткий допрос, выпытывая всю подноготную. Переспрашивая и уточняя все детали.

Прошлой весной Богомолова оказалась в отчаянном положении. Её выгнали с работы гувернанткой якобы за то, что строила глазки хозяину дома. Рекомендательных писем не дали, так что найти новое место она быстро не смогла. А тут ещё родители заболели, и нужны были деньги, чтобы послать им в провинцию. В этот момент появился её шапочный знакомый Корякин. И предложил помочь в обмен на некоторую службу. Она должна была окрутить некоего пожилого господина и сделаться его любовницей. Корякин дал денег, приодел бывшую гувернантку и устроил ей будто бы случайное знакомство с Воробьёвым.

– И что, Воробьёв вот так сразу в тебя влюбился? – Захребетник с сомнением оглядел барышню. – Что‑то ты не похожа на писаную красавицу.

– Он мне брошку дал, волшебную, – хныкнула Богомолова. – И флакончик духов, чтобы на Ипполита пшикнуть.

После такого воздействия Воробьёв превратился в безнадёжно влюблённого, действуя строго по пословице «седина в бороду, бес в ребро».

– Обещал, что разведётся и на мне женится, – всхлипывала Богомолова.

По указке Корякина она требовала от любовника дорогие подарки, съездила вместе с ним на воды в Баден‑Баден, получала драгоценности. Богомолова радовалась новой жизни и думала, что обрела своё счастье.

Но три дня назад Корякин лично пришёл, чтобы поговорить с Воробьёвым.

– Я его пускать не хотела, – шмыгнула она носом. – А он на меня рявкнул, дал пощёчину и вошёл.

«Чуешь, Миша? Пожар в управлении готовился давно – девицу под Воробьёва подложили заранее. А ты своими действиями по нефриту заставил их ускориться».

– Дальше!

Корякин потребовал у Воробьёва, чтобы тот пронёс в Коллегию магический медальон.

– Он не хотел соглашаться. Корякин ему долгами грозил, обещал, что того из Коллегии выгонят. А у Ипполита сердце больное. Он за грудь схватился, чуть не помер. И согласился.

Богомолова в очередной раз залилась слезами.

– Садись и пиши, – приказал Захребетник.

Под его диктовку девица написала явку с повинной, описав всё происходящее.

– Никуда уезжать не смей, – велел ей Захребетник. – Выступишь свидетельницей, когда до суда дойдёт. Дай руку!

Он схватил её за ладонь и пальцем нарисовал на запястье странный символ, вспыхнувший бледным огнём.

– Это метка. Если сбежишь – я тебя по ней из‑под земли достану. Тогда точно на каторгу отправлю как соучастницу. Поняла?

– Никуда не поеду, здесь буду ждать.

Прежде чем уйти, Захребетник велел ей:

– Все драгоценности, что Воробьёв тебе подарил, вернёшь его жене.

Богомолова часто закивала. В глазах у неё стоял страх и ужас от одного вида Захребетника.

Когда я добрался до ресторации, Ловчинский уже сидел там и ужинал здоровенным ростбифом.

– Нашёл! – радостно сообщил он мне. – Нашёл я, кто долги Воробьёва скупил.

– Дай угадаю. Некто Корякин?

Ловчинский закашлялся.