– Как ты узнал⁈

– Плотно поработал со свидетельскими показаниями.

– Молодец. – Ловчинский налил себе из пузатой бутылки. – А ты знаешь, что это за тип?

– Увы, только фамилию.

– Вот! А я выяснил.

Ловчинский слегка потянул паузу и объявил:

– Помощник придворного ювелира. Розенкранц, говорит тебе что‑нибудь фамилия?

И, глядя на выражение моего лица, кивнул.

– Чуешь, откуда ветер дует? Похоже, мы с тобой раскопали очень неприятную политическую интригу. Кто‑то там, наверху, против Коллегии козни строит. И нашего нового начальника потопить хочет. Завтра Коршу доложим, и пусть решает, что дальше делать. Но я бы в это дело лезть просто так не стал. Можно так по шапке получить, что потом до пенсии где‑нибудь на Камчатке служить будешь.

«Это мы ещё посмотрим, кто по шапке получит, – заявил Захребетник. – И это точно будем не мы».

Я вздохнул и заказал себе ужин. И постарался больше не думать о ювелире – посмотрим, что скажет Корш, тогда и будем что‑то решать.

Шагая следующим утром на службу, я думал о том, что оказался в положении довольно щекотливом.

С одной стороны, Ловчинский вёл расследование вместе со мной, и, по‑хорошему, следовало бы рассказать ему о моих подозрениях в адрес Розенкранца. Узнает Володя, что я утаивал от него информацию, – обидится насмерть из‑за недоверия. А с другой стороны, во время предыдущей нашей беседы Корш открытым текстом сказал, что афишировать эти подозрения не следует.

«Да чего ты страдаешь, – фыркнул Захребетник. – На доклад ведь вы с Ловчинским пойдёте вместе. Корш обо всем узнает, а дальше уж пусть решает сам, что можно рассказывать Ловчинскому, а что нельзя».

«И то верно».

Я повеселел.

В управлении вовсю кипела работа: пострадавшие от пожара помещения мыли и красили. Копотью пахло всё ещё сильно, хотя частично запах выветрился.

– Вторые сутки возятся, – доложил мне охранник. – Приказали его превосходительство, чтобы до конца недели всё вернули в прежний вид.

– А его превосходительство уже на месте?

– Никак нет. Доложить, когда придут?

– Будь любезен.

– Слушаюсь! Михаил Дмитрич, вы на боковую лестницу ступайте. Лифты пока не работают, а на центральной краску со стен обдирают, грязища там – жуть.

Я кивнул.

Шагая по коридору, обогнал низенького плешивого господина, начальника первого отдела, который разговаривал с Шурой Кроликовым.

– … Вы только подумайте, Шура! Десять кубиков малахириума приказано выделить на собственные нужды. И с пятым отделом договориться насчёт сотрудников, которые помещения магией почистят, чтобы копотью не воняло. Я ещё переспросил: верно ли, ваше превосходительство, я понимаю? Прямо‑таки десять кубиков? А они глазами как сверкнут! Ежели, говорят, вы сомневаетесь в моих способностях к простейшей арифметике, милости прошу пересчитать самостоятельно. Я говорю: да что вы, нисколько не сомневаюсь! Просто за экономию малахириума наш отдел всегда поощряли. Вот мы, так сказать, и стараемся, от месяца к месяцу сокращаем расходы. Тут их превосходительство уже вовсе осерчали. Поощрять, говорят, следует не за экономию, а за грамотное распределение ресурсов! А что может быть разумнее, нежели создание для сотрудников комфортных условий работы? Вам самому‑то нравится копотью дышать? Я говорю: никак нет! Ну вот, его превосходительство говорят: в таком случае извольте выполнять поставленную задачу… Я, конечно, малахириум выделил, моё дело маленькое. А только очень уж это странно, Шура. Вот при Иване Ивановиче с Иваном Никифоровичем всё понятно было! Больше малахириума сэкономишь – больше премию получишь. А теперь… – Начальник первого отдела раздосадовано махнул рукой. – Мало того что третьему отделу приказано нормы расхода малахириума увеличить, так ещё и какие‑то собственные нужды! Это ж сколько изменений теперь в отчётность вносить! Уму непостижимо.

– И не говорите, Демид Демьянович, – подхватил Шура. – Странные дела у нас нынче творятся, исключительно странные! Мне, к примеру, их превосходительство приказали амулетами заниматься. А они ведь что ни день, то новые поступают. Разве же это можно закончить когда‑нибудь, скажите на милость? А покуда я с артефактами занят, столько событий произошло! У госпожи Муромцевой из делопроизводства юбилей был. У госпожи Свистоплясовой из второго отдела двойня родилась! И всё без меня…

– И день взятия Бастилии впустую прошёл, – загоготал Захребетник. – Это уж вообще ни в какие ворота! Запиши в чёрную тетрадь, чтобы не забыть.

И горделиво прошагал мимо.

В нашем кабинете было непривычно пусто. Ни Цаплина, ни Колобка. Даже чайник, и тот пустой.

Я принялся возиться с чайником. Через пять минут, ровно в девять, в кабинет ворвался Ловчинский.

– Володя! А где у нас заварка? – огорошил я сослуживца.

Ловчинский озадаченно почесал в затылке.

– Да чёрт её знает. У Игоря в тумбочке посмотри. Или на столе, где он свою алхимию творит. Я‑то к чайнику сроду не прикасался.

– Вот и я…

Мы принялись искать заварку. В момент, когда Ловчинский издал победный вопль и извлёк из фаянсовой ступки для смешивания реактивов серебристый свёрток, зазвонил телефон.

Я снял трубку.

– Алло.

– Ваше благородие, Михал Дмитрич! – рявкнул охранник. – Прибегли со Смоленской доложить, что автомобиль взорвался. Магией, городовой говорит, так и прёт!

Я вздохнул.

– Кто владелец автомобиля? Жертвы есть?

– Владелец – князь Оболенский, только ехал не он. Сын ихний вроде. Сам ехал, без шофёра. Он и прежде, говорят, носился как оглашенный, нравилось мальчишке людей да лошадей пугать. Его уж в больницу увезли. А других жертв вроде нет, разве что осколками посекло маленько.

– Доносился сопляк, – проворчал Ловчинский. – Ладно, Миша, я на вызов. Поглядеть надо, что там за взрыв. Докладывать один пойдёшь.

Я кивнул, постаравшись ничем не выдать облегчения. Володя мне друг, конечно, но разговаривать с Коршем о Розенкранце лучше один на один, так спокойнее.

Скоро появился Корш. Взглянув на меня, улыбнулся.

– По глазам вижу, есть новости! Докладывайте.

Я принялся докладывать.

О долгах, которые наделал покойный Воробьёв, и о том, что выкупил его долги господин Корякин, оказавшийся, ни много ни мало, ближайшим помощником Розенкранца.

– Хоть вы меня убейте, Иван Карлович, а я убеждён, что за пожаром в управлении стоит Розенкранц, – закончил я. – Воробьёв работал на него!

Корш задумчиво покивал.

– Да, пожалуй. Убедили. Теперь осталась сущая ерунда – прижать Розенкранца.

– А разве же то, что его помощник выкупил долги Воробьёва, не доказательство?

– Отчего же? Доказательство вполне убедительное. Только вот доказывает оно вину не Розенкранца, а его помощника. Розенкранц же, разумеется, скажет, что к личным делам помощника касательства не имеет.

– А Корякин?

– А Корякин возьмёт вину на себя. Будет клясться и божиться, что сводил с Воробьёвым личные счёты или что‑нибудь в этом роде. Свидетельствовать против Розенкранца вы его не заставите, уж поверьте моему опыту.

– Почему?

– Потому что подобный поворот событий между Розенкранцем и Корякиным наверняка оговорен. Корякину обещано, что от тюрьмы его непременно откупят, в крайнем случае помогут бежать и за преданность хозяину хорошо заплатят. А вот если он посмеет произнести хоть слово обвинения в адрес Розенкранца, его достанут хоть в тюрьме, хоть во дворце у государя. И наказание последует лютое, Корякин умрёт самой мучительной смертью из всех возможных. – Корш вздохнул. – Поверьте, Михаил, я очень хорошо знаю, о чём говорю. Через помощника Розенкранца не достать.

Я едва не взвыл.

– И что же делать?

– Делать то, что полагается в таких случаях. Установить за Розенкранцем и Корякиным негласное наблюдение. Следить за ними постоянно, сутки напролёт. Где бывают, что делают, с кем встречаются, кто и когда к ним приходит. Набраться терпения и отрабатывать каждый адрес, каждого посетителя! Рано или поздно ниточка к нефриту потянется. И вот тогда уж наше дело – не зевать, брать негодяев с поличным. Вам всё ясно?