– Я всё слышал, – подтвердил священник. – И как ты над мальчишкой насмехался, и как Ивану Карловичу виселицей грозил. Теперь уж не отвертишься и не откупишься.

– Как вы, Михаил? – Корш посмотрел на меня. – Выглядите, уж простите, не очень. Где это вы посреди зимы ухитрились в земле перепачкаться?

– Заводскую территорию и эту соединяет подземный ход, – объяснил я. – Розенкранц пытался удрать по нему, я бросился за ним. Успел буквально в последний миг, сразу после этого ход обвалился.

– Ясно. Сами не пострадали?

– Никак нет, ваше превосходительство. А вы как здесь оказались?

Корш улыбнулся.

– Ну, не зря ведь сыскари Щеглова свой хлеб едят. Нам известно и о находящейся в Поречье мебельной мастерской, и об особняке, который принадлежит её хозяину. – Корш оглянулся на двухэтажный дом за спиной. – Когда вы подали сигнал о начале операции, штурмовали, разумеется, мастерскую. Однако и дом мы без внимания не оставили, присматривали за ним. Как только мне сообщили, что на заднем дворе появились Розенкранц и вы, я немедленно бросился сюда. Как вижу, очень вовремя.

Корш посмотрел на Розенкранца. Во двор вбежал Ловчинский, за ним трое из сыскного.

– Миша! – Ловчинский бросился ко мне, хлопнул по плечу. – Ну ты и заварил кашу! Аж завидно. И ведь хоть бы словом обмолвился…

– Я буду жаловаться, – надменно объявил Розенкранц.

– Не сомневаюсь в этом ни секунды, – холодно ответил Корш. – Открывайте чемоданы. Господа, попрошу вашего внимания! Сейчас будет произведён осмотр улик.

– И не подумаю, – сказал Розенкранц. Он скрестил на груди руки. – Это не мои чемоданы! Я понятия не имею, что там внутри, и прикасаться к чужому имуществу не намерен.

– Вы поэтому с таким отчаянием бросились спасать чемоданы? – не сдержался я. – Впервые вижу, чтобы кто‑то так боролся за чужое имущество!

– Представления не имею, о чём вы говорите, юноша, – надменно проговорил Розенкранц.

– Хочу напомнить, господин Розенкранц, что запирательством вы только усугубляете свою вину, – сказал Корш.

– Никак нет, господин Корш. Невозможно усугубить то, чего не существует.

Корш поморщился.

– Ну всё, будет. Надоело. Не хотите открывать – что ж, мы справимся сами. Сейчас я уберу клетку, на вас наденут наручники. Предупреждаю, что любое ваше движение, помимо тех, которых требую я, будет расценено как попытка к бегству. Господин Ловчинский, в наручники его!

Ловчинский подошёл к Розенкранцу. Обычных преступников мы передавали полиции, с ними возились люди Щеглова. Но арестовывать магов полагалось нам, обычных стражей такой, как Розенкранц, мог раскидать одним щелчком. И наручники, которые отстегнул от пояса Ловчинский, были необычными. Они блокировали магический резерв, не позволяя арестовываемому применять заклинания.

Корш убрал клетку. Ловчинский надел на Розенкранца наручники.

Мы с Коршем подошли ближе, остановились возле чемоданов. Корш провёл над ними рукой.

– Запечатано магией. Впрочем, кто бы сомневался… Одну секунду, господа.

Ладонь Корша зависла над одним из чемоданов. Крышку окутала уже знакомая мне красноватая дымка.

– Тьфу, пакость, – сплюнул отец Василий и перекрестился.

Внимание всех присутствующих было сосредоточено на чемоданах. На них смотрели и Корш, и отец Василий, и мы с Ловчинским и полицейскими. Даже Захребетник отвлёкся.

Что меня дёрнуло взглянуть на Розенкранца, я и сам не смог бы сказать. Но, взглянув, я увидел, как Розенкранц, быстро‑быстро переступая, пятится назад.

– Стоять! – крикнул я.

Розенкранц в ответ бросился бежать уже во весь опор.

«Руки!»

Я имел в виду скованные руки Розенкранца, которые он тянул к карману пальто. Произнести это слово вслух я бы не успел. Но, к счастью, с Захребетником не обязательно было разговаривать вслух. Он понял меня раньше, чем в голове оформилась мысль, и ускорился.

Розенкранца я догнал в один прыжок. Налетел на него вихрем, повалил и вдавил в снег закованные руки.

– Бежать надумал, мерзавец⁈

Рядом со мной оказался Ловчинский. Он, не мудрствуя лукаво, саданул Розенкранца по затылку рукоятью револьвера. Негодяй обмяк.

– Да нет, Володя, – поднимаясь на ноги, пробормотал я. – Он не бежать собирался.

Я сунул руку в карман пальто, к которому тянулся Розенкранц. Вытащил из него металлический кругляш. Разжал ладонь. И впервые в жизни услышал, как ругается Корш.

– Вот же я старый дурак! – Подошедший Корш, стоя за моей спиной, качал головой. – Решил, что коли он в наручниках, то ничем уж не навредит! Молодец, Михаил. Кабы не ваша сообразительность, мы тут все бы на воздух взлетели.

– Пусковой механизм? – ахнул Ловчинский. – Для того чтобы активировать, магия не требуется, достаточно просто сдавить амулет?

– Именно. – Корш, брезгливо поморщившись, взял у меня кругляш. – Насколько понимаю, амулет приводит в действие взрывное устройство, спрятанное в чемоданах, после чего рассыпается в прах. Розенкранц таким образом убивал двух зайцев: уничтожал и улику против себя, и злейшего своего врага – вашего покорного слугу. А если бы повезло, то и вас вместе со мной.

– Вот же скотина! – Ловчинский, кажется, едва удержался, чтобы не пнуть лежащего Розенкранца ногой. – Надо сказать Щеглову, чтобы он его в камеру к самым отпетым бандитам посадил. Глеб Егорович с мастерской уже закончил, наверное. Скоро подойдёт.

Корш вздохнул.

– Не получится, увы. У Розенкранца дворянский титул, содержать его в тюрьме придётся по правилам, соответствующим статусу.

– Ну, зато теперь против него железные улики! – сказал я. – Не только нефрит, но и покушение на сотрудников Государевой Коллегии!

Корш кивнул.

– Да. Теперь уж у этого мерзавца отвертеться не получится. Он, конечно, подключит все свои связи, но отныне сила на нашей стороне. Поборем! Поднимайте его.

Двое полицейских подхватили Розенкранца за ноги и плечи и потащили к пролому в заборе. Оттуда им навстречу уже спешили Щеглов и Колобок.

Увидев Колобка, я не удержался от улыбки. Пётр Фаддеевич едва успел вернуться к работе, но, узнав о планируемой операции, в кабинете усидеть не смог. Я даже не сомневался, что так будет.

Они с Ловчинским, в сопровождении щегловских ребят, увезли Розенкранца и чемоданы. А мы с Коршем и Щегловым еще битых два часа бродили по владениям Розенкранца – я рассказывал о том, чего коллеги не видели. Не преминул сообщить о дипломате‑китайце и сопровождающей его даме.

Рассказ осложнялся тем, что слова приходилось подбирать особенно тщательно, чтобы не проговориться о помощи Захребетника. К концу рассказа я чувствовал себя так, будто всё это время не говорил, а разгружал вагоны.

– Ну, будет, Михаил, – сказал Корш. – Я сам‑то после бессонной ночи еле на ногах стою, а вы, поди, вовсе валитесь. Отправляйтесь домой, в управление ехать не надо. Остальные детали обсудим после.

– Спасибо, Иван Карлович! – от души поблагодарил я.

Домой я добрался выжатый как лимон. И даже Захребетник не ехидничал, как обычно, и не восторгался успешной операцией. Так, пару раз устало буркнул, что мы молодцы, и молчал всю дорогу. Кажется, его это приключение тоже порядком утомило.

В квартиру я зашёл с единственной мыслью – поесть и завалиться спать. Но стоило мне появиться в гостиной, как на меня налетел Зубов.

– Мишаня, надо что‑то срочно делать! Признаю, моя вина тоже есть, но всё равно так нельзя! Ты же можешь как‑то повлиять? Давай ты сходишь, покажешь удостоверение и скажешь ему, что…

– Погоди. Тихо! Дай мне переодеться, поужинать, а затем поговорим. Хорошо? Пока не поем, сил даже слушать нет.

– Да, конечно. Тебя на работе вагоны заставляли разгружать? Выглядишь ты так себе.

Я отмахнулся от «комплимента» и пошёл к себе в комнату.

«Давай малахириум, – тут же очнулся Захребетник. – Две штуки давай, я с тобой тоже поделюсь».