– … Или человеку не самому богатому и знатному, – поддержал мысль Агнессы я.

– Или так, – без тени смущения подтвердила она. – В ваши годы вы и Елизавета Фёдоровна, разумеется, полагаете, что превыше всего взаимная симпатия. Для того чтобы осознать, что материальное и статусное положение играют в жизни далеко не последнюю роль, должны пройти годы.

Я пожал плечами.

– Вы, возможно, не поверите, но я осознаю этот факт гораздо явственнее, чем мне хотелось бы. В противном случае давно уговорил бы Елизавету Фёдоровну бежать и тайно обвенчаться, а дальше хоть трава не расти.

– Именно! – Агнесса подняла палец. – Отчего и говорю: я была к вам несправедлива. Впервые увидев вас, приписала вам свойственное возрасту легкомыслие. И лишь теперь понимаю, насколько была неправа. Елизавета Фёдоровна рассказали мне, что это вы запретили ей выходить из дворца, потому что опасались колдуна. Это вы вели расследование, преодолевая сопротивление Тайного приказа, рискуя своей карьерой и расположением государя. И более того: это вы догадались, где меня искать, и спасли от участи столь ужасной, что я до сих пор не могу думать об этом без содрогания. – Агнесса передёрнула плечами. – Подводя итог, любезный Михаил Дмитриевич: я искренне вам благодарна! И хочу, чтобы вы знали: отныне я – ваш самый преданный друг.

На прощание Агнесса пообещала употребить всё своё влияние для того, чтобы усилить расположение ко мне государя и вдовствующей государыни.

Помогая даме сесть в экипаж, я заметил, что генерал Репнин, который в это время обычно возвращался с прогулки, замер на крыльце своего дома и во все глаза глядит на то, как мы прощаемся.

Я деликатно сделал вид, что не замечаю его интереса, но когда экипаж уехал, Репнин сам меня окликнул.

– Михаил Дмитриевич, доброй ночи! Разрешите поинтересоваться: неужто это Агнесса Леопольдовна сейчас садилась в коляску?

– Она самая, – подтвердил я. – Вы знакомы?

– Были когда‑то. – Глаза генерала затуманилась. – Надо же, тридцать лет прошло – а она всё так же хороша!

На это у меня не нашлось, что ответить. Я молча поклонился и направился к дому.

Утром на службе, едва я успел углубиться в дела, в кабинет заглянула Софья Андреевна. Меня вызывал Корш.

– О вчерашнем подвиге вашего отдела я уже наслышан, – стараясь не подавать виду, что сдерживает смех, сказал он. – Надеюсь, прочим проигравшимся на бирже лавочникам это послужит хорошим уроком.

Я выдохнул – на всякий случай был готов к разносу. Но ругать меня Корш явно не собирался, да и вообще пребывал в прекрасном настроении.

– Начнём с приятного, – сказал он. – Поздравляю, господин Скуратов! Приказ подписан, вам присвоен чин надворного советника.

Я вскочил.

– Служу государю!

Корш махнул рукой, разрешая сесть.

– Рад за тебя, Миша. А особенно рад тому, что чутьё мне подсказывает: это ещё не финал! Тебе есть куда расти. И косвенное тому подтверждение – приглашение нынче вечером в Царицыно, на приём к государю.

– К государю? – растерянно переспросил я.

– Да‑да. Этот приём, в отличие от малого завтрака, на котором ты присутствовал, мероприятие помпезное и многолюдное. По сему поводу разрешаю тебе уйти со службы пораньше, чтобы переодеться и не опоздать.

– Так точно, – ответил я, лихорадочно соображая, успела ли Ирина Харитоновна забрать из чистки мой парадный мундир.

– Это всё, Миша, – кивнул Корш. – Ступай. Вечером увидимся.

«А я тебе говорил, пошей ещё мундир, – выговаривал мне Захребетник, когда я нёсся в Царицыно, выжимая из автомобиля максимальную скорость. – Висел бы у тебя в шкафу запасной – не пришлось бы сейчас лететь сломя голову».

Отдать мой мундир в чистку Ирина Харитоновна успела, и его даже почистили. Но забрать форму она, забегавшись по хозяйству, опрометчиво попросила Зубова – я‑то находился в Царицыно. А Зубов сначала забыл свёрток в каком‑то кабаке, а потом забыл сообщить об этом Ирине Харитоновне – которая была уверена, что мундир благополучно дожидается меня в моей комнате.

Благо, когда я прибежал со службы, Зубов ещё не успел уйти. Мы бросились забирать свёрток к Волынцеву – зубовскому товарищу, которому кабатчик доверял и передавал все забытые вещи. Волынцева не оказалось дома, а его камердинер долго не мог взять в толк, о каком свёртке идёт речь… В общем, на приём к государю я безнадёжно опаздывал.

«Да успокойся ты, – проворчал Захребетник. – Поверь моему опыту: такие мероприятия вовремя не начинаются. Успеешь».

Он оказался прав.

Когда я подбежал к тронному залу, где должен был состояться приём – опоздав, к слову, всего на четыре минуты, – он ещё и не думал начинаться.

Кавалеры и дамы с бокалами в руках перемещались по залу по одному, парами и целыми группами, останавливались и непринуждённо беседовали.

Я принялся высматривать в толпе Лизу, но не преуспел. Зато разглядел в одной группе беседующих Корша, в другой Сержа Трубецкого, а в третьей Агнессу Леопольдовну.

Рассудив, что с Коршем я сегодня уже виделся, а Серж может подождать, я направился к Агнессе Леопольдовне. Собирался засвидетельствовать ей своё почтение, а заодно, если повезёт, узнать, появится ли на приёме Лиза.

Агнесса Леопольдовна стояла в окружении таких же почтенных дам в другом конце зала. Я решил, что ломиться сквозь толпу неприлично, и двинулся в обход, вдоль стены. Встречаясь с шапочными знакомыми, я учтиво раскланивался, но в целом на меня внимания почти не обращали.

«Гляди‑ка, – встрепенулся вдруг Захребетник. – А это что за хмырь?»

Он сконцентрировал мой взгляд на нише у окна. Её частично закрывала колонна. Я подумал, что стоящая в нише пара не зря выбрала это место – здесь они никому не бросались в глаза.

А стояли там ни много ни мало – вдовствующая государыня Евдокия Алексеевна и незнакомый мне человек, про которого, едва увидев, я подумал: «Иностранец».

На вид ему было лет тридцать. Светлые волосы, достающие до плеч, аккуратно расчёсаны на прямой пробор. Сиреневый фрак пошит по последней европейской моде. Пальцы человека украшали перстни, а грудь – большой орден из переливающихся самоцветов. В руке человек держал золотой лорнет, которым активно жестикулировал, рассказывая что‑то вдовствующей государыне. Та благосклонно улыбалась.

«Понятия не имею, кто это, – сказал я. – Предположил бы, что новый любимый астролог вдовствующей государыни. Лиза говорила, что Евдокия Алексеевна без советов этой братии не то что решения принимать – даже кушанья и наряды не выбирает. С Ефремом, правда, конфуз приключился, оказался колдуном, пришлось приблизить к себе другого. Свято место пусто не бывает».

«Возможно, – буркнул Захребетник. – Не нравится он мне. Носатый. Фу!»

Нос у предполагаемого астролога был действительно выдающимся: он выпирал далеко вперёд, а на конце уныло закруглялся книзу. Я на всякий случай оглядел носатого сквозь «регента», но ничего настораживающего не увидел.

«Ефрем тут шесть лет тёрся и никого не настораживал», – проворчал Захребетник.

Я поморщился.

«Брось! Два снаряда в одну воронку не попадают. Не может ведь и этот астролог колдуном оказаться. Уж сейчас, после того что произошло, не только Тайный приказ, а все придворные землю носом рыть будут, чтобы не допустить подобного».

«Поглядим», – буркнул Захребетник.

Меня вдовствующая государыня и её собеседник не заметили, и я, аккуратно их обойдя, продолжил было путь к Агнессе Леопольдовне. Но тут на середину зала вышел церемониймейстер.

Он ударил о пол золотым жезлом и провозгласил:

– Его Величество государь всероссийский Пётр Алексеевич Пожарский!

Придворные, стоящие в центре зала, поспешно переместились ближе к стенам. Уже через минуту посредине образовалось свободное пространство, а ещё через минуту вышел государь под руку с супругой.