– Зависит от того, как давно Фома заряжал пистолет, – признался я. – А также от мощности заряда и некоторых других факторов. Магический след – штука ненадежная. Он запросто мог уже и сам по себе исчезнуть. А уж сейчас, после того как я ударил Фому магией, никаких следов точно не осталось.

– То есть, по сути, вы блефовали?

– Увы.

– Не «увы», а снова – браво, коллега, – Кошкин похлопал в ладони, изображая аплодисменты. – Вы были чрезвычайно убедительны! Если бы преступник вам не поверил, он не кинулся бы на вас. Простите за дерзость, Михаил Дмитриевич, как долго вы служите в Коллегии?

– Не очень давно. Летом будет год.

– А в каком чине находитесь?

– Жду приказа о присвоении коллежского асессора.

– За неполный год – такой рост? – восхитился Кошкин. – Прямо‑таки головокружительная карьера. У вас ведь начальником сейчас Иван Карлович Корш, верно?

– Да.

– Передавайте ему от меня поклон, мы старые приятели. И слова восхищения не забудьте. Вот уж кто никогда, несмотря на все чинимые препятствия, не опасался продвигать по карьерной лестнице людей, которые действительно этого достойны! Для Ивана Карловича, дай ему бог здоровья, более всего важны профессиональные качества. Корш редко ошибается в людях. И в вашем случае, по моему скромному мнению, он снова угодил в цель. С такими талантами вы далеко пойдёте, юноша.

– Благодарю, – только и сумел пробормотать я.

Шутка ли – получить похвалу от короля русского сыска? Я мучительно думал, что ещё можно сказать, но тут, по счастью, замычал очнувшийся Фома.

Я плеснул ему в лицо водой из графина.

Фома осоловело помотал головой. Подёргал руками, понял, что они связаны, и уставился на меня.

– Продолжаем? – предложил я. – Факт вашего нападения на представителя Государевой Коллегии зафиксирован. Господин Кошкин находился здесь и всё видел.

Кошкин кивнул, подтверждая мои слова. Фома перевёл взгляд на него.

– Убийство есть убийство, любезный, – холодно сказал Кошкин. – Но если вы найдёте достаточно языкастого адвоката, способного разжалобить судью, некоторый шанс заменить виселицу пожизненной каторгой у вас появится. В случае же если Михаил Дмитриевич прибавит к обвинению заявление о вашем нападении на него, на помилование вы можете не рассчитывать.

Фома угрюмо молчал, но я понял, что он колеблется.

– Думаю, вы уже поняли, что нам и без вашего признания известно всё, – сказал я. – Известно, что вы учились на одном курсе с Левашовым и вместе с ним играли в выпускном спектакле. Вас обоих заметил режиссёр из Оперного театра, который в то время находился в Крыму. И пригласил в Москву тоже обоих…

– Проклятый подхалим! – со злостью выпалил Фома. – Это я на выпускном пел Трубадура! Я, а не Левашов! Это у меня чистота тембра и две с половиной октавы! Это на меня обратил внимание режиссёр! А Левашов напросился ехать со мной. Я гордый человек, я никогда ни о чём не просил! А Левашов только тем и занимался. Лебезил, подлизывался, плёл интриги. В итоге через год его начали выдвигать на сольные партии, а я остался в хористах. И наблюдал оттуда, из второго ряда хора, как этот негодяй занимает место, которое должен был занять я. Я, слышите⁈ Это я должен петь Ленского здесь, на сцене Оперного театра! Боже мой. Если бы вы знали, как я его ненавижу.

Фома опустил голову.

– Господин Левашов мёртв, – напомнил я. – Более вам ненавидеть некого. Давно вы перешли из хористов в буфетчики?

– Два года назад. – Фома зло усмехнулся. – И, знаете, сразу стал куда более востребован – не говоря уж о повышении заработка. Таких гонораров, какие у меня чаевые, многим солистам не видать как своих ушей. А уж сколько тайн я узнал, покуда господам и дамам чай да кофе подносил! Сколько сердечных секретов мне выболтали! Левашов и тот на мой счёт успокоился. Прежде‑то косо смотрел. Хоть и выбился в солисты, а всё же моего таланта опасался. А как я в буфетчики перешёл, так даже здороваться со мной снова начал. Правильный, говорит, выбор ты сделал, Фома. Всяк сверчок знай свой шесток! Прежде тебя никто не замечал, а теперь весь театр на тебя молиться готов. Я знай себе улыбался, а сам готовился. Учителей нанял, уроки вокала брал.

– И с дамами любезничали, – догадался я. – Чтобы, когда Левашова не станет, все они бросились рассказывать начальству, какой талант ходит мимо них незамеченным.

– Да, – ухмыльнулся Фома. – Истинно так! Дамы, знаете ли, великая сила. Без них в театрах ничего не делается. Когда я был молод, этого не понимал. А теперь вот решил взять на вооружение… И всё бы прошло отлично, если бы не вы! – Он с ненавистью посмотрел на меня. – Кой чёрт вас принёс в театр именно сегодня⁈ Ведь всё сложилось как нельзя лучше. Я давно это спланировал и поджидал лишь удобного момента. Магический заряд у меня был приготовлен. Стреляет этот осёл Бомбардов без промахов. Я ждал, когда Левашова позовут на замену Совинова. Знал, что рано или поздно это случится, и тогда люди, которые будут расследовать убийство, в расследовании безнадежно увязнут. И вот разносится слух, что вместо Совинова поёт Левашов! Я, улучив момент, взял из ящика пистолет, зарядил его и положил обратно. И никто ничего не заметил. Никто! Ух, если бы не вы!

Фома снова рванулся ко мне – забыв, очевидно, что он привязан к креслу. Кресло покачнулось. Задело вазу с цветами, стоящую на туалетном столике. Ваза упала на пол, из неё хлынула вода.

– Спокойно, милейший, – пожурил Фому Кошкин. – Экий вы неловкий! Вы закончили, Михаил Дмитриевич? Можем вызывать полицию?

– Полагаю, что да, – не сразу отозвался я.

«Ого!» – воскликнул Захребетник. Он смотрел туда же, куда и я, – на визитную карточку, выпавшую из букета.

До сих пор Захребетник помалкивал. Пока я вёл допрос и разговаривал с Кошкиным, с ценными замечаниями не лез. Я уже не в первый раз замечал, что с дедукцией у Захребетника не очень, при ведении расследований мне лучше полагаться на себя. Но сейчас удержаться от восклицания Захребетник не смог.

«Басманов», – прочитал я фамилию поклонника госпожи Пряхиной.

Полиция прибыла быстро. На глазах у изумленных актёров и Алибасова, от неожиданности потерявшего дар речи, на Фому надели наручники и увезли.

– Считайте, Михаил Дмитриевич, что чистосердечное признание у нас в кармане, – сказал мне на прощание Кошкин. – Хотя, конечно, с официальными документами ещё придётся повозиться.

Он как в воду глядел. На протяжении следующей недели я несколько раз ездил в полицейское управление.

Фома пытался отказаться от своих слов, нёс какую‑то слезливую чушь. Но под давлением свидетельских показаний (теперь‑то уж многие актёры вспомнили, что Фома когда‑то пришёл в театр вместе с Левашовым и пел в хоре) и угрозы в обвинении относительно нападения на сотрудника Коллегии, вынужден был во всем сознаться.

Кошкин дал мне свою визитную карточку с номером телефона и предложил, если возникнет надобность, обращаться к нему без церемоний.

– В последние годы связь между нашими ведомствами становится всё более тесной, – удрученно заметил он. – Ещё десять лет назад такого вообразить никто не мог! А сейчас уже чуть ли не у каждого жулика в кармане – магическая отмычка. Рад знакомству с вами, Михаил Дмитриевич, вы представляетесь мне чрезвычайно перспективным сотрудником. И очень‑очень рад, что начальником у вас теперь Иван Карлович. Это поможет устранить многие бюрократические препоны.

Расстались мы с Аркадием Францевичем добрыми друзьями.

Я надеялся после завершения «театрального дела» немного выдохнуть, но не тут‑то было.

Самая раздражающая черта в Захребетнике – смесь непредсказуемости и упёртости. Если ему внезапно в три часа ночи втемяшится, что срочно нужно съесть горячий пирог с визигой, то он незамедлительно отправится его искать. Хоть на разбойничью Хитровку, хоть на другой конец Москвы. Не слушая моих возражений и перехватив управление. И он его обязательно добудет, даже если придётся разбудить пекаря и заставить срочно встать к печи. При этом он может один раз укусить пирог, прожевать и заявить, что больше ему не хочется. Вернуть мне управление и поставить перед фактом, чтобы я сам добирался домой. Одно хорошо: подобные бессонные ночи он компенсирует мне магической бодростью по утрам.