– Она так и работала в прачечной? – спросил я.

– Ага. Нравилось ей место, платили хорошо. И вот я, значит, шёл и вдруг запах почувствовал.

– Что за запах? – быстро спросил я.

– Её. – Чернов опустил голову. – Маши… Ни с кем бы не спутал. Думаю – где‑то рядом она! Бросился в переулок, за угол свернул. А там… – Он отвернулся. Справившись с собой, глухо проговорил: – Вы ж поймите! Я ведь, когда к ней кинулся, ещё не знал ничего! Думал, она жива. Схватил Машу, разглядывать начал, дыхание слушать. А когда понял, что всё, не помочь уже – завыл. На мой крик люди и прибежали. Видят – я на земле сижу, а на коленях у меня мёртвая девушка. Ну и давай орать: «Убил, убил!» Городового позвали… А дальше вы знаете.

– Знаем, – подтвердил Ловчинский. – Но скажи мне сам: как можно было тебя не арестовать? Если ты сидишь над растерзанным телом, с руками по локоть в крови?

– Не был я по локоть в крови, – огрызнулся Чернов.

– Как это – «не был»? – удивился я. – Мы тебя своими глазами видели! И ты ведь сам говоришь, что схватил убитую?

– Ну, схватил! Но крови там почти не было, я самую малость запачкался. Тогда внимания не обратил, а сейчас, как вы сказали, вспомнил.

Мы с Ловчинским переглянулись.

– А мы ведь место преступления толком не осматривали, – негромко заметил я. – И убитую тоже. Когда этот дурень перекинулся, не до того стало.

– Угу, – кивнул Ловчинский. – Сейчас займёмся. Всё отработаем, как по циркуляру положено. А ты вот что, Чернов! Коли говоришь, что грамотный, сейчас тебе принесут карандаш с бумагой. И давай‑ка: пиши во всех подробностях то, что нам рассказал. Если ещё какие детали вспомнишь, тоже пиши. Торопиться тебе некуда, излагай чётко и последовательно. Понял?

– Понял. Вы найдёте того, кто убил Машу? – Чернов мягко, по‑звериному спрыгнул с кровати на ноги и подошёл к нам. – Я бы сам отыскал, да меня здесь держат!

Я вздохнул.

– Ну чего ты несёшь? Как бы ты его отыскал? Даже с твоим нюхом, даже по свежему следу – в таком огромном городе это нереально.

– Искать – наша работа, – добавил Ловчинский. – Найдём! И не таких находили.

Первым мы посетили паталогоанатома.

– Что скажешь, Самуил Рудольфович? – спросил Ловчинский крошечного сухонького старичка в огромных очках.

Тело убитой, накрытое простынёй, лежало на металлическом столе. Старичок сидел за письменным столом у окна и заполнял бумаги.

– Скажу, Володечка, что случай весьма любопытный.

Самуил Рудольфович оторвался от своего занятия. Он положил ручку на подставку, поправил очки и посмотрел на нас.

– Тело почти обескровлено, но выглядит на удивление опрятно. Кожа девушки чистая, почти без следов крови. Раны, нанесённые жертве, безусловно, несовместимы с жизнью, и убийца пытался убедить нас, что умерла она из‑за них. Однако если бы девушку действительно растерзали, картина была бы иной, уж поверьте моему опыту.

Мы с Ловчинским переглянулись.

– Убийца знал, что за жертвой ухаживает волколак, и попытался свалить убийство на него? – сказал я.

Ловчинский пожал плечами.

– Может быть и так.

– Кроме того, – продолжил Самуил Рудольфович, – в теле присутствуют остаточные признаки магии.

– Вы, наверное, хотели сказать «на теле»? – поправил я.

– Я, Михаил Дмитриевич, всегда говорю только то, что хочу сказать, – обиделся старик. – Неточности формулировок не допускаю. Нет, именно внутри тела! Если вы приглядитесь как следует, увидите сами. Следы пока не исчезли, время у вас есть.

Мы с Ловчинским вооружились «регентами».

– Что за ерунда? – обескуражено пробормотал Ловчинский.

Я испытал схожие чувства. Сквозь «регента» видел, что тело девушки едва заметно светится. Но…

– Да, и впрямь очень странно! Если бы Свонкина владела магией и использовала её незадолго до смерти, свечение выглядело бы иначе. Оно было бы сосредоточено на руках, а не разлито по всему телу – это во‑первых.

– А во‑вторых, здесь какая‑то неочевидная магия, – проворчал Ловчинский.

Это я тоже заметил. Спросил у Захребетника:

«А ты чего молчишь?»

«Фу, – брезгливо прокомментировал он. – Ну и дрянь!»

«О чём ты?»

«О магии, которой её пропитали. Редкостная пакость, аж с души воротит».

«Пропитали? – переспросил я. – Как это?»

«Да откуда я знаю как? Может, кормили. Может, в ванне замачивали. Фантазии вашему брату не занимать».

«А зачем это делали?»

«Понятия не имею. Я не человек».

Захребетник обиженно замолчал.

– Что, Володечка, удивил я вас? – спросил патологоанатом.

– Удивили, – признал Ловчинский. – А схожих случаев вы не припомните? У вас же большой опыт!

– Увы, – Самуил Рудольфович развёл руками. – Ничего похожего встречать не доводилось.

– Жаль. Ну что ж, спасибо и на том. Отчёта от вас ждём, как обычно. А если заметите что‑то ещё…

– Непременно сообщу. Хотя вряд ли, конечно. Если я не буду знать, что искать. – Самуил Рудольфович посмотрел на нас так, будто пытался на что‑то намекнуть. – Вот если бы мне было позволено… Хотя бы в исключительных случаях…

– Нет, и не думайте, – отрезал Ловчинский. – Самуил Рудольфович, ну сколько можно! Сколько уж вы прошений писали, и каждый раз вам отказывают. А я в таких делах вообще ничего не решаю, моё дело маленькое.

– Так‑таки и маленькое? – Самуил Рудольфович хитро прищурился и посмотрел на меня. – А быть может, Михаил Дмитриевич за меня замолвит словечко? Он начальник боевого отдела, многократно отличавшийся при исполнении служебного долга. Господин Корш должен прислушаться. А, Михаил Дмитриевич?

Я пожал плечами.

– Не понимаю, простите. О чём речь?

– Идём, Миша! – решительно оборвал беседу Ловчинский.

Он взял меня за рукав и потащил к выходу.

– Подумайте над моим предложением, Михаил Дмитриевич! – высунувшись из кабинета в коридор, прокричал нам вслед Самуил Рудольфович. – Вы не пожалеете, уверяю вас!

– Чего он от нас хочет? – недоуменно спросил я Ловчинского, когда мы поднимались по лестнице.

– Да ну его, – буркнул Володя. – Он не только от нас, ко всем лезет. Пытается выбить из начальства согласие на оживление мертвецов.

– Чего⁈ – изумился я.

– Чего, чего… Рудольфыч – танатолог, – проворчал Ловчинский. – Сам себя так называет, мы уж даже слово выучили. Он бывший университетский профессор, медицину преподавал. Куча научных статей у него, книги писал, эксперименты ставил. И однажды до того доэкспериментировался, что научился покойников поднимать. Ненадолго вроде, но всё же. Ну и, понятное дело, кто‑то бдительный донос накатал. Это давно было, я тогда ещё в Коллегию не пришёл, мне Цаплин рассказывал. Он это дело и расследовал. Выяснил, что Рудольфыч работал без жертвоприношений и прочей дряни, корыстных целей не имел – чисто научный интерес. В общем, от каторги профессора отбил, условно ему дали. Но с университетской кафедры попёрли, конечно. И Цаплин уговорил Афанасия Архиповича, чтобы Рудольфыча к нам взять. С тех пор работает, нареканий нет. Даже магичить ему разрешили, хоть и с ограничениями. А он, вишь, не угомонится никак. Всё рассказать пытается, как бы мы тут все хорошо зажили, кабы ему позволили покойников поднимать. Какая, мол, польза была бы в нелёгком дознавательском деле! Каждый месяц начальству прошения подаёт.

– Н‑да, – только и сказал я.

«Ну вот, Миша, – загоготал Захребетник. – А ты Овечкина на службу брать не хотел! Цаплин, вон, некроманта – и того к делу пристроил. У нас ничего не пропадает!»

– А вот тебе и ещё одно подтверждение, что мальчишка сказал правду, – проговорил я, когда мы прибыли на место преступления.