Здесь ничего не изменилось. Та же грязь, те же обшарпанные стены и слежавшийся мусор. У дальней стены что‑то белело. Подойдя ближе, я увидел затоптанные в землю ромашки.

Сердце кольнуло. Я стиснул зубы. Постарался отогнать от себя воспоминание о том, с каким отчаянием бросился к нам Чернов. Эмоции сейчас – лишнее. Сейчас надо сосредоточиться на деле.

– Крови действительно почти нет. Патологоанатом прав: при тех ранах, которые нанесли девушке, её должно быть гораздо больше.

Ловчинский приподнял брови:

– Хочешь сказать, что её убили не здесь?

– Вероятнее всего. Хотел бы я знать, что за нечисть к этому руку приложила!

Ловчинский покачал головой.

– Не спеши судить, Миша. Велика вероятность, что первое решение было верным, и эта нечисть сейчас сидит у нас в подвале.

– То есть ты Чернову не поверил? Ты думаешь, он врёт?

Ловчинский вздохнул.

– Ох, Миша… Пойми: как бы ни был Чернов похож на нас с тобой, он всё же не человек. Он оборотень. А что происходит с оборотнями, когда перекидываются, – на этот вопрос самые лучшие из них, самые зрелые и здравомыслящие ответить не могут. Просто потому, что не помнят, они в этот момент в другое существо превращаются. А Чернов – пацан зелёный. Он может самым искренним образом верить в то, что говорит правду. А на деле – отшила его девка, он взбесился, перекинулся и её разорвал. Когда пришёл в себя, увидел, что над телом сидит. В башке с горя щёлкнуло, и он просто забыл, что перекидывался. Вот тебе и вся история. Старая как мир, ничего нового.

Я покачал головой:

– Не сходится. Если бы Чернов Свонкину разорвал, в крови тут было бы всё. Земля, стены, сам оборотень, в конце концов! А у него только руки запачканы были, и то несильно. И здесь крови почти нет.

– Ну вот это главная загвоздка, согласен, – буркнул Ловчинский. – И зацепиться не за что. Магические следы убийцы, получается – только те, что на теле Свонкиной. Здесь если и было что‑то, сейчас уже ничего не осталось.

– Значит, зацепки искать надо не здесь, – подвёл итог я. – Давай начнём с мотива. Почему убили Свонкину? Твою версию – убил Чернов на почве ревности – пока отложим. Грабёж тоже исключается, брать у неё нечего. Остаётся кто‑то, преследовавший цели, для нас пока не очевидные. Но я думаю, что убийца девушку знал.

Ловчинский кивнул.

– Согласен. Идём опрашивать домашних. Глядишь, прояснится что‑то.

Место, где проживала покойная Мария Свонкина, представляло собой дешёвый доходный дом. Полы в доме скрипели, окна не мыли, кажется, ни разу со дня постройки, электрического освещения не было, пахло нищетой и затхлостью. Я подумал, что зимой тут, должно быть, ещё и холодно.

– Девица была с виду вроде приличная, – бухтела хозяйка дома, карабкаясь с нами по грязной лестнице на второй этаж, где снимала комнату Мария Свонкина. – Вина не пила, мужиков не водила, оплату если и задерживала, то ненадолго. Хотя, с другой стороны, кто их, нынешних, разберёт? Кавалер ейный, который её убил, тоже с виду парень как парень. День‑деньской тут рядом с домом ошивался, я бы и не подумала никогда! А он, вишь, чудовищем оказался. В клочья её порвал.

– Это пока всего лишь предположение, – сухо сказал я. – Убийства никто не видел, вина Чернова не доказана.

Хозяйка всплеснула руками.

– Да чего же доказывать? И так всё ясно. Приревновал да убил.

– Приревновал? – быстро спросил Ловчинский. – К кому?

Мы вошли в комнату. Н‑да. Дом Дюдюкиной в Туле по сравнению с этими апартаментами – царский дворец. Всё, что влезло в тесную комнатушку, – кровать, сундук для одежды, колченогий стул да табурет с тазиком для умывания.

На окошке висела кисейная занавеска. Стены украшали картинки, вырезанные из журналов. Мария Свонкина всеми силами пыталась создать в своём убогом жилище подобие уюта.

– Да вроде был у неё какой‑то. – Хозяйка грузно плюхнулась на кровать и наблюдала оттуда, как мы осматриваем комнату. – В последние дни она радостная ходила. И мне сказала: ищите, мол, Ненила Спиридоновна, нового жильца. Я, мол, до конца месяца отсюда съеду.

– И что же вы? Начали искать? – спросил я.

Хозяйка махнула рукой.

– Да вот ещё. Я чай не девка, чтобы в сказки верить. Рассказать вам, сколько их тут таких побывало – которым кавалеры обещали золотые горы и луну с неба в придачу?

– А что это за кавалер‑то был? Вы его видели?

– Нет, – досадливо сказала хозяйка. – Не видала. Она говорила, что богатый и чуть ли не с титулом, сюда ему ходить невместно.

– Ясно, – буркнул Ловчинский.

Осмотр комнаты ничего не дал. Соседи Свонкиной, опрошенные нами, о её загадочном кавалере, как и квартирная хозяйка – слышать слышали, но видеть ни разу не видели.

– Значит, он специально тут не мелькал, – сказал я. – Если бы мелькал, о его существовании знали бы не только домашние, но и Чернов. И уж этот нам про соперника непременно рассказал бы.

– А может, этот так называемый кавалер потому здесь не мелькал, что он плод воображения Свонкиной, – проворчал Ловчинский. – Молодые дурочки любят себе богатых женихов выдумывать. И чтобы непременно с титулом.

Я вздохнул.

– Ладно. Идём в прачечную, где она работала. Может, там что‑то узнаем.

Но в прачечной нас ждал сюрприз. Хозяин, пожилой опрятный дядька в белом фартуке, фамилию Марии Свонкиной вспомнил не сразу. Потом, наморщив лоб и почесав в затылке, сказал, что да – работала у него такая. Но давно, еще зимой. И недолго. Месяца не проработала – уволилась.

– Почему? – спросил я.

Хозяин развёл руками.

– Да откуда же мне знать? Просто пришла да попросила: рассчитайте, мол.

Мы с Ловчинским переглянулись.

Очень интересно! Получается, что из прачечной Свонкина уволилась полгода назад, но никому об этом не сказала.

Мы беседовали с хозяином в небольшом помещении, где две девушки, глядя на пришитые в уголках метки, раскладывали по стопкам выглаженное бельё.

– Да как же вы её не помните, Федот Евсеевич, – влезла в разговор одна из девушек, подвижная востроглазая толстушка. – Маша Свонкина – это ведь та, которую давеча на Хитровке убили! У нас Бокова Анфиска там неподалеку живёт, рассказала. Жених Машкин оборотнем оказался. Представляете, страсть какая?

– А ну, не болтай, – прикрикнул на девушку хозяин. – Вам бы только языки чесать!.. Ничего я вам сказать не могу, господа хорошие, – поворачиваясь к нам, закончил он. – Даже не помню толком эту Свонкину. Девка как девка, ничего особенного.

– А с тех пор, как Свонкина уволилась, вы её не встречали?

Хозяин покачал головой.

– Нет. Хотя если бы и встречал, вряд ли бы запомнил.

– Вот что я тебе скажу, Миша. Пообедать нам надо, – объявил Ловчинский, когда мы с ним несолоно хлебавши вышли из прачечной. – Во время еды всегда умные мысли приходят.

– И ты наверняка знаешь где‑нибудь неподалеку отличную ресторацию, – усмехнулся я. – Угадал?

– Ох, господин Скуратов, ничего‑то от вас не скроешь! Не то чтобы неподалеку, на Хитровке приличных заведений не водится. Но ты ведь на автомобиле, быстро доедем.

Ответить я не успел.

– Господа! Постойте, господа!

Мы обернулись. За нами бежала толстушка из прачечной.

– Ох, – остановившись, девушка выдохнула и вытерла лицо уголком косынки. – Как вы быстро ходите, насилу догнала! Я при хозяине говорить не хотела. Он у нас строгий, не любит, когда болтают.

– Ничего. Зато мы очень любим, – ободрил девушку Ловчинский. – А в некоторых случаях за болтовню ещё и платим. Что ты хотела рассказать?

– Про Машу Свонкину. Это правда, что её жених убил? – девушка впилась в нас любопытным взглядом.

– Пока неясно, ведётся следствие. А что?

– Да интересно же! Чай не каждый день твоих подружек убивают.