У меня накопилось столько всего, что хотелось обсудить, появилось столько вопросов! В основном, конечно, касательно нефрита. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: дело это имеет нешуточный масштаб. И затрагивает не одно только наше ведомство.

Тульский адрес Ивана Карловича я знал и московский тоже мог бы раздобыть. Но беспокоить Корша не решился.

Объективно, ничего экстраординарного на службе, слава богу, не происходит. Всё, как выражается Ловчинский, штатно, в рабочем режиме. О противостоянии Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, поглотившем обоих начальников так, что ни на что другое они не способны, Коршу наверняка известно. Ну и, стало быть, мне тоже не стоит торопить события. Когда появится Иван Карлович, тогда и появится. А пока нужно заниматься своими делами и заботами.

«Правильно! – поддержал меня Захребетник. – Пора заняться настоящим делом! Свести наконец близкое знакомство с какой‑нибудь барышней».

«Я вообще‑то о работе…»

«Да тьфу на тебя! Сколько можно об одном и том же? С Адой Георгиевной ты уже и в театре был, и два раза в синематографе. И что?»

«Что?»

«Да то‑то и оно, что ничего! Хотя по‑хорошему пора дальше двигаться, третье свидание уже. Или вот, например. Изумительная барышня! А ты всё ходишь вокруг да около».

Это я вошёл в управление и увидел Софью Андреевну. Она стояла посреди просторного холла – спиной ко входу, лицом к противоположной стене, – и руководила двумя мужиками в рабочей одежде, которые, взобравшись на стремянки, развешивали бумажные флажки и цветные лампочки.

На стене за ночь успел появиться плакат: «Дорогие служащие! Поздравляем вас с наступающим Рождеством!»

Плакат был украшен ватой, имитирующей снег, и разноцветными осколками ёлочных игрушек, посаженными на клей. Работники пристраивали над плакатом гирлянду из лампочек.

– Левый край выше, – командовала Софья Андреевна. – Ещё чуть‑чуть! Так, теперь правый край чуть повыше… Отлично! Прибивайте.

Застучали молотки. Софья Андреевна поправила очки, скрестила на груди руки и сосредоточенно следила за процессом.

– Осторожнее, пожалуйста! Не повредите провод.

«Хороша», – разглядывая Софью Андреевну сначала со спины, а потом в профиль, оценил Захребетник.

Я не мог с ним не согласиться. Даже в простой белой блузке и чёрной юбке, с собранными в тугой узел волосами выглядела ледяная дева восхитительно.

«О, да! Прямо богиня всея канцелярии».

Я поздоровался с охранниками и прошёл сквозь арку. Магическое поле внутри неё чуть заметно замерцало и тут же погасло.

– Доброе утро, Софья Андреевна, – это сказал я. – Удивительно, как может преобразиться скучное казённое помещение за единственную ночь, – это влез Захребетник. – Вот что значит тонкий аристократический вкус и чувство прекрасного!

Софья Андреевна повернулась ко мне.

– Доброе утро, господин Скуратов. Ничего прекрасного я в этих, с позволения сказать, украшениях не нахожу, уж простите. Худшей безвкусицы никогда в жизни не видела. Этот плакат здесь вешают каждый год со времён царя Гороха. Вата свалялась, флажки обтрепались, с лампочек облупилась краска, и горят они через одну.

– Так купили бы новую гирлянду, – удивился я. – И неужели нельзя нарисовать другой плакат?

– Что вы, ни в коем случае, – Софья Андреевна саркастически развела руками. – Иван Никифорович сказал, что мы должны бережно относиться к имуществу, пережившему в этом здании смену стольких лет! Это, изволите ли видеть, наша история. Право слово, будь моя воля, я бы лучше уж вовсе ничего не украшала. Но согласно распоряжению градоправителя Москвы все казенные здания и публичные помещения к середине декабря должны обрести рождественское оформление.

– Готово! – крикнул один из мужиков, стоящих на стремянках. – Включаем?

– Включайте, – кивнула Софья Андреевна.

Лампочки на гирлянде загорелись и тут же погасли. Софья Андреевна вздохнула.

– Опять?

– Опять, будь она неладна, – сокрушенно отозвался рабочий.

– Но мы ведь пробовали включать перед тем, как повесить, – гирлянда горела!

– Горела. А теперича погасла. Сымать надо. Смотреть, где у ней сызнова прохудилось, а потом паять.

– Боже мой, да сколько можно паять этот Тришкин кафтан!

Софья Андреевна в отчаянии закусила губу. То, что вместо выполнения своих прямых обязанностей она вынуждена возиться с какой‑то рухлядью, канцелярскую диву, похоже, серьёзно расстраивало.

– Не грустите, Софья Андреевна, – объявил вдруг Захребетник. – Эй, ты! Да‑да, вот ты, слева! Ты гвоздь не туда вколотил, потому и не горит.

– Гвоздь? – изумился рабочий.

– Да. А ну, слазь!

Захребетник прогнал мужика с лестницы, взял у него молоток, забил в стену ещё один гвоздь и перевесил гирлянду на него. И в тот же миг лампочки загорелись.

– Ах, – Софья Андреевна всплеснула руками. – Браво, Михаил Дмитриевич! Благодарю вас!

– К вашим услугам. – Захребетник спрыгнул со стремянки и поклонился. – Я, знаете ли, с детства люблю вешать гирлянды. Такое вот необычное хобби, приглашайте, если что. Софья Андреевна, а какие у вас планы на… – Он не договорил.

– Софья Андреевна! – В холл выплыла дородная дама из административно‑хозяйственного отдела. – Мне, в конце концов, кто‑нибудь может ответить, что мы делаем с пишущими машинками, которые передали из госуправления? Иван Иванович сказали, ставим на баланс. Иван Никифорович говорят, обождите до конца года!

Лицо Софьи Андреевны немедленно обрело привычное строгое выражение. Она повернулась к даме.

«А жаль, – прокомментировал Захребетник, шагая к лестнице. – Так хорошо начиналось! Ну ничего, не последний день живём».

«Лампочки‑то хоть час прогорят?» – проворчал я.

«Обижаешь! До самого Рождества гореть будут».

«А малахириум мой разрядится к Рождеству или ещё раньше?»

«Тю! Ничего твоему малахириуму не будет. Крохобор! Допрыгаешься, Софью Андреевну Ловчинский уведёт. Ему, небось, для такой красавицы никакого малахириума не жалко. Особенно казённого».

В кабинете Цаплин приветствовал меня сообщением о том, что с утра пораньше прибегал Иван Никифорович и интересовался, как продвигаются работы по созданию стенгазеты.

Я вздохнул.

– И что же вы ему сказали?

– Сказал, разумеется, что мы уже взялись за дело и стенгазета будет готова в срок.

Спрашивать, где мы в обозначенный срок возьмём стенгазету, я не стал. Уже понял, что Цаплин не зря называет себя старой кабинетской крысой, он умеет находить выход и не из таких ситуаций. Я сел за стол и приступил к работе. Володи с Колобком не было, они предупредили, что утром будут отсутствовать: необходимо опросить свидетелей по какому‑то старому делу.

Через два часа зазвонил телефон.

У меня было время убедиться, что Цаплин выносит своё тучное тело из‑за стола и подходит к телефону лишь в тех случаях, когда находится в кабинете один. Во всё остальное время трубку снимают другие сотрудники, это давно заведённый порядок. Я подошёл к висящему на стене аппарату.

– Алло.

– Звонок из сыскного отделения полиции, – сообщила телефонистка. – Соединяю!

В трубке раздался щелчок, а затем знакомый хрипловатый голос.

– Магам и чародеям моё почтение! Щеглов на связи.

– Здравствуйте, Глеб Егорович! – обрадовался я. – Это Михаил Скуратов, помните меня? У вас какие‑то новости по нефриту?

– Помню вас, а как же, – усмехнулся Щеглов. – Такого орла разве забудешь? Молодой да ранний. Сам преступника выследил, сам взял, сам расколол! Однако и мы тут не лыком шиты. Есть новости по нефриту, угадали. Передайте Петру Фаддеевичу, что поставщика мои ребята выследили. Возле его дома засада, готовы брать! Адрес сейчас продиктую, пусть Пётр Фаддеевич подъезжает.

Сориентировался я сразу.

– Петра Фаддеевича, к сожалению, нет на месте, и до обеда он вряд ли появится. Если не возражаете, вместо него приеду я. Диктуйте адрес.