Поставщик по фамилии Лепёхин жил на самой окраине города, у Калужской заставы. Несмотря на удаленность от центра, район этот считался неплохим. Дома здесь были крепкими, тротуары чисто выметенными, дворы ухоженными и прибранными. Одного взгляда на новенький особняк Лепёхина мне хватило, чтобы понять: мерзавец планировал жить в этом доме долго, богато и счастливо.

Щеглов был того же мнения.

– Жирует, гад, – проворчал он. – Ты посмотри – и крыльцо у него с колоннами, и ограда кованая, и сад‑палисад – будто у боярина какого! А откуда деньги на это взялись, приличному человеку думать противно… Тьфу! Ну да ничего. Сейчас прижмём негодяя. Ломов! Что тут у тебя?

– Тишина, ваше благородие, – отчитался человек, одетый в неприметное штатское пальто. – С раннего утра следим, тишина. Сам не выходил, и к нему никто не приходил. Только почтальон газету сунул в ящик.

– Прислуга? Дворник?

– Никак нет, ваше благородие. Никого не видать.

Щеглов нахмурился. Пробормотал:

– Странно. Но ладно, всяко бывает… Двоих людей к чёрному ходу! И за окнами смотреть в оба. Идём, Михаил.

Мы с Щегловым и Ломовым поднялись на крыльцо. Щеглов нажал кнопку электрического звонка.

Мы услышали, как в доме раздалась мелодичная трель, однако больше никаких звуков до нас не донеслось. Открывать никто не спешил.

– Затаился, собака, – сказал Ломов.

– Дай то бог… – Щеглов мрачнел на глазах. – Да точно ли он там?

– Соседка показала, что пришёл вчера вечером и больше не выходил, – доложил Ломов. – У соседки окна гостиной на лепёхинское крыльцо выходят, а сама она почти всё время в гостиной сидит. Старая дева, делать нечего, со скуки платочки вышивает да в окно глядит. Если бы у Лепёхина на дворе какие шевеления были, она бы заметила.

– Ясно.

Щеглов снова надавил кнопку звонка и крикнул:

– Полиция! Не откроешь – дверь ломать будем!

Тишина.

– Ломаем? – Щеглов вопросительно посмотрел на меня. – Или…

Опыта для того, чтобы уловить суть вопроса, у меня было уже достаточно.

– Или, – кивнул я.

Положил руку на дверь. Захребетник догадливо перехватил управление. Замок открылся.

– Отлично, Михаил! – одобрил Щеглов. – Ишь, как славно у вас в конторе молодые кадры готовить начали. Володька Ловчинский, дай ему бог здоровья, с замками год ковырялся, никак эту премудрость освоить не мог. И до сих пор, бывает, сбоит. Ежели шарахнуть кого магией, тут Володьке равных нет! А вот замки мои ребята не хуже него вскрывают…

Щеглов говорил всё это на ходу. Голос его звучал небрежно, но револьвер сыскарь держал наготове. Да и в целом выглядел предельно собранным.

Напряжение Щеглова передалось мне. Я шёл позади и тоже был готов к любым неожиданностям… То есть думал, что готов. Зрелища, которое нам открылось, не ожидали ни Щеглов, ни я.

На второй этаж дома вела широкая лестница, застеленная ковром. А у нижней ступени лестницы лежал человек.

– Да чтоб тебя! – взвыл Щеглов.

Он бросился к лежащему и перевернул.

Лицо человека было разбито, на нём запеклась кровь. Глаза закатились.

– Мёртв, – мрачно сказал Щеглов. – Уже часов пять.

– Это Лепёхин? – спросил я.

– Он самый, – буркнул Щеглов. – Ломов! А ну, рысью – отыскать прислугу! Кто‑то ведь ему обед готовил и в доме прибирал.

– А семьи у него нет?

– Нет. Холостяк.

– Содержанка есть, – доложил Ломов, – соседка насплетничала.

– Значит, и содержанку отыскать! Ты почему ещё здесь?

Ломова как ветром сдуло. А Щеглов продолжил осматривать труп.

– Так, ну следов борьбы нет – по крайней мере, явных. Рожа разбита из‑за того, что по лестнице сыпался. С самого верху, видать. И шею сломал, скорее всего, на ступеньках. Хотя всяко бывает. Могли сперва шею ему сломать, а потом с лестницы сбросить, чтобы уж наверняка.

– То есть у вас нет сомнений в том, что это не несчастный случай?

Щеглов поднял на меня усталый взгляд. Проворчал:

– И хотел бы усомниться, да не выходит. Даже если отбросить мой профессиональный опыт, в полный голос кричащий, что этот «несчастный случай» произошёл как‑то слишком уж вовремя, остаются факты, от которых нельзя отвернуться. Посмотри сам. Лепёхин одет для выхода, не по‑домашнему. Хотя, по словам соседки, домой он вернулся около семи вечера, а стало быть, времени на то, чтобы переодеться, у него было достаточно. Я бы предположил, что наш герой откуда‑то узнал, что мы его ищем, и собрался бежать. Но ему помешали.

– Соседка сказала, что к Лепёхину никто не приходил, – напомнил я. – И ваши люди никого не заметили…

Щеглов отрицательно покачал головой.

– Из окон соседки виден только парадный вход, чёрный не виден. А Ломов вышел на след и поставил у особняка охрану только утром, около шести. Времени у убийцы было полно.

Я вздохнул.

– Ясно.

– Нужно обыскать дом, – поднявшись и отряхивая руки, сказал Щеглов. – Улики, если они здесь были, убийца, конечно, забрал или уничтожил. Но чем чёрт не шутит. Вдруг наткнёмся на что‑то, о чём он позабыл… Я в кабинет, а вы осмотрите спальню.

«Профессионал, – уважительно прокомментировал слова Щеглова Захребетник. – Матёрый!»

С ним было трудно не согласиться. Едва я вошёл в спальню, то понял, что Щеглов угадал: Лепёхин действительно собирался бежать.

На кровати лежали чемоданы, один набитый и застёгнутый, другой открытый, но тоже почти заполненный вещами. Уложить, видимо, оставалось немного. На полу у кровати стоял дорожный саквояж. Платяной шкаф был открыт, ящики выдвинуты. На кровати рядом с чемоданами лежала богатая бобровая шуба.

«Во! – оценил Захребетник. – Смотри, какая красота! Тебе тоже такая нужна».

«Спасибо за то, что не предлагаешь забрать эту», – фыркнул я.

«Не, эту забирать нельзя».

«Слава богу! Я начинаю думать, что ты встал на путь исправления».

«Ты же здесь не один, – рассудительно продолжил Захребетник. – А второй шубы, чтобы поделиться с Щегловым, нет».

«Ах, вот в чём дело! Я ошибся. Ты всё‑таки неисправим…»

Общаясь с Захребетником, я осматривал комнату. Кое‑какой опыт в этом у меня уже был, да и совместная работа с Ловчинским и Колобком сказывалась. Я перенял у новых коллег их метод работы и старался не упустить ни одной детали.

Я вытряхнул вещи из чемоданов, заглянул во все отделения и ощупал шёлковую подкладку. Просмотрел все полки в платяном шкафу и ящики в комоде, простучал то и другое на предмет потайных ниш. Морщась от брезгливости, перетряхнул постель и заглянул под перину. Затем достал «регент» и осмотрел комнату с его помощью.

Ничего.

Единственный вывод, который я мог сделать по результатам обыска: собирался Лепёхин в спешке, а уезжать планировал, вероятнее всего, навсегда. Я нашёл мешочек с золотыми монетами, драгоценными запонками и заколками для галстука. Все ценности, которыми владел, Лепёхин собирался увезти с собой.

Когда я свернул лежащий на полу ковёр – вдруг под ним спрятаны письма или документы, – из холла послышались голоса.

Я вышел в коридор.

Оказалось, что Ломов отыскал и привёз горничную, которая убиралась в доме. Увидев Лепёхина, лежащего у подножия лестницы с окровавленным лицом, девушка побледнела и попыталась упасть в обморок.

Щеглов увёл её в столовую.

– Давно вы здесь служите? – начал он.

– Не очень. Год с небольшим. Я учусь на модистку в мастерской господина Зайцева, а за эту работу взялась, чтобы было на что жить и оплачивать учёбу. Тут ведь не полный день занят, к обеду я освобождаюсь.

– Вы приходили сюда ежедневно?

– Да, ваше благородие. Приходила утром, прибиралась в комнатах и столовой после завтрака. Раз в неделю относила в прачечную грязное бельё и забирала чистое. Время от времени мыла окна, натирала полы. Иногда хозяин просил купить что‑то в лавке.

– Что за человек был ваш хозяин?

Горничная пожала плечами.