– К вам сюда экскурсии ходить будут, сударь мой, вот увидите, – бархатным голосом уговаривал хозяина Ираклий. – Дверь я бы на вашем месте ни в коем случае не менял. Вы только взгляните, какие великолепные следы когтей! Ни в одной гостинице таких нет. А мы вам и вашему семейству контрамарочки дадим на представление…

Распашная отвела в сторону меня.

– Вы уж с ними построже, Михаил Дмитриевич, – понизив голос, попросила меня она. – Такие сорванцы, с самого детства спасу нет! Были бы они обычными детьми, я бы справилась, не сомневайтесь. Но ведь магия, будь она неладна! В наследство от папаши досталась, а я против магии ничего поделать не могу. Это на арене я – богиня, а в жизни‑то обычная женщина. Пришлось все свои связи подключить, чтобы Борьку с Лёнькой в кадетский корпус пристроить. Там хоть было кому за их выкрутасами приглядывать.

– Борис и Леонид – великолепные боевые маги, – сказал я. – Они прошли строжайший отбор и заслужили право служить в Государевой Коллегии. Вы можете гордиться сыновьями, сударыня.

– Да кто же сказал, что я ими не горжусь? – Распашная с умилением взглянула на близнецов, прилаживающих на прежнее место фонтан. – А что поругиваю иной раз – так это я любя! Да и то сказать, кто бы на моём месте не бранился? Это ж надо было додуматься – Зитушке и Гитушке к хвостам консервные банки привязать! А тигры, господин Скуратов, чрезвычайно злопамятны. Борьку с Лёнькой они с тех пор за десяток вёрст чуют. Прямо во время репетиции сорвались с мест – да как понесутся! Но других людей мои девочки бы не тронули, это вы не сомневайтесь. Им Борька с Лёнькой были нужны.

– Да уж. Я так и понял.

– Мы, Михаил Дмитриевич, потому и жильё просили во втором этаже, чтобы за улицей наблюдать, – подал голос один из близнецов.

– Мы бы раньше поспели, да как на грех у чёрного входа задержались. Хотели на дверь магическую защиту поставить, а там мясник с товаром для кухни приехал, мешал, – добавил второй.

– А вы не лезьте, когда взрослые разговаривают! – прикрикнула на сыновей Распашная. – Борька, ну вот куда ты смотришь? Ставь ровнее! С твоего краю фонтан перекосило.

Этой даме, в отличие от всех прочих, особые приметы для различения близнецов не требовались.

Борис и Леонид отправились провожать матушку.

Аграфена Распашная шла посреди улицы, а перед ней вышагивали тигрицы – заставляя изумленных прохожих замирать на тротуарах. Следом вёл в поводу чёрного жеребца силач Авдей, в седло уселся Ираклий. А Борис и Леонид семенили по бокам от матушки и что‑то ей наперебой рассказывали. Выглядели они абсолютно счастливыми.

«Милота», – глядя вслед семейству, прокомментировал Захребетник.

Люблю путешествовать на поезде. Едешь себе, смотришь в окно, пьёшь чай, колёса стучат по стыкам рельсов, тоненько звенит ложечка в стакане. Красота! Но только если поезд не идёт на юг в августе, а за окном не тянется выгоревшая степь, цвета старой верблюжьей шкуры.

Хоть мы и ехали в первом классе, но на самаркандском поезде кондиционеров на малахириуме не было. А жара стояла такая, что даже близнецы сидели у себя в купе молча и перебрасывались простеньким охлаждающим заклятием. Я же соорудил амулет из пятикопеечной монеты и десятка Глаголов, но всё равно ощущал себя не слишком комфортно.

Кому было хорошо, так это Принцессе. Ошейник, подаренный Полозом, неожиданно оказался со встроенной «климатической установкой». Собака чудесно себя чувствовала даже на остановках под палящим солнцем, оставаясь прохладной на ощупь.

За Оренбургом степь сменилась глинистой пустыней. Потом пошли солончаки, белые и мёртвые, как лунные моря. А на пятое утро за окном появилась зелень: сады, виноградники, тополя вдоль арыков. Будто гигантский изумрудный ковёр среди выжженного края.

– Долина Зеравшана, – сообщил проводник, разнося чай. – Часа через два Самарканд.

Поезд делал поворот, и я увидел вдалеке город. Над сплошной зеленью садов поднимались бирюзовые купола и минареты. Будто кто‑то расставил гигантские шахматы, да так и забыл доиграть партию.

«Ну, здравствуй, старый знакомый, – буркнул Захребетник. – Сколько лет, сколько зим».

«Ты здесь бывал?»

Он мысленно пожал плечами и продолжил смотреть моими глазами в окно.

Вокзал в Самарканде оказался маленьким и пыльным. А перрон был до отказа набит пёстрой публикой. Полосатые халаты, белые чалмы, тюбетейки, расшитые серебром. Носильщики‑сарты волокли огромные тюки. Воздух гудел от множества голосов и ослиных криков. Прямо к багажным вагонам подгоняли арбы – телеги на двух колёсах в человеческий рост.

«Феерическое зрелище!» – любовался столпотворением Захребетник.

Принцесса выпрыгнула из вагона, повела носом и чихнула. В воздухе висела тонкая пыль, пахло дымом, пряностями и чем‑то сладким.

– Это не город, – сказал Борис, сдвинув очки на кончик носа.

– А декорация к восточной сказке, – закончил Леонид, приподняв свои.

– Нам нравится! – объявили они хором.

Я с сомнением оглядел забитый перрон и поморщился. Меня эта «сказка», слишком шумная и пыльная, совершенно не впечатлила. Если не брать в расчёт одежду, то местная суета ничем не отличается от толкучки на вокзале в той же Туле.

«Скучный ты, Миша, – вздохнул Захребетник, – никакого в тебе романтизму».

Я уж было собирался с ним поспорить, но услышал громкий голос.

– Господин Скуратов? Михаил Дмитриевич?

Из толпы выбрался сухонький старик. Дочерна загорелый, с седой бородкой клинышком и в зелёном форменном мундире Коллегии. Сюртук был застиран до белёсых швов, но вычищен и отглажен безупречно, а пуговицы надраены, как корабельная рында.

– Надворный советник Лебедев Максим Максимович, – представился он и пожал мою руку обеими своими. – Начальник здешнего управления Коллегии.

Он смотрел на нас так, будто ему привезли рождественский подарок.

– Господи, пять лет из Москвы ничего, кроме циркуляров. А тут живые люди, да ещё маги! Сейчас носильщика найдём и…

– Не стоит, – я покачал головой. – У нас мало вещей, сами справимся.

– Тогда идёмте, вам на нашей жаре вредно находиться.

Работая локтями с ловкостью, неожиданной для его лет, он стал прокладывать путь через толпу. Мы подхватили саквояжи и двинулись за ним.

Казённого транспорта у местного управления Коллегии не имелось, и Лебедев нанял две старенькие пролётки. Возницы‑сарты, цокая языками, погрузили наш багаж, запрыгнули на козлы, и мы покатили в город.

Сначала потянулась русская часть Самарканда. Прямые улицы, обсаженные тополями и акациями, белёные одноэтажные домики из жжёного кирпича, гимназия, офицерское собрание, бульвар с чахлым фонтаном. Всё это выглядело так, будто уездный городок из‑под Тамбова взяли и аккуратно переставили сюда. А потом кончились тополя, и началась Азия настоящая.

Глухие глинобитные дувалы тянулись вдоль кривых улочек старого города. Вдоль стен в арыках журчала вода. Из ниши в стене торговец продавал лепёшки, разложив их стопками. Водонос тащил на спине лоснящийся бурдюк. Из чайханы тянуло зелёным чаем и дымком, и бородатые старики в халатах провожали наши пролётки неторопливыми взглядами.

– Пошт! Пошт!

Мимо нас прогрохотала арба, гружённая горой дынь, заставив меня улыбнуться. Возница на арбе кричал точно таким же тоном, как и ломовые извозчики в Москве. Будто сменились только декорации, а люди остались теми же самыми.

«Ты не представляешь, Миша, насколько ты близок к истине, – Захребетник мысленно улыбнулся. – Меняются не только декорации, но и времена, а люди остаются людьми. Те же страсти и добродетели. И даже научный прогресс их не испортил».

Я хотел ему возразить, но тут улочка вывернула на площадь, и у меня из головы вылетели все мысли.