– Смею надеяться, что как человек я не изменился. Остался таким же, каким был.

– Не сомневаюсь в этом. – Софья Андреевна перевела взгляд на Принцессу. – Я и не знала, что у вас есть собака, господин Скуратов.

– Вы, полагаю, многого обо мне не знаете. Разрешите представиться: меня зовут Михаил Дмитриевич. – Я поклонился.

– Это я знаю. – Мне показалось, что Софья Андреевна смутилась. – Но на службе привыкла обращаться к коллегам официально.

– Да, я заметил. Однако мы ведь сейчас не на службе.

– Сейчас нет…

– Гав! – напомнила о себе Принцесса.

Софья Андреевна всплеснула руками.

– Ах, ну какая же изумительная прелесть! Я обожаю собак. Особенно таких, огромных и лохматых.

– Если хотите, можете погладить, не укусит. Правда, Принцесса? Ты разрешишь Софье Андреевне тебя погладить?

Принцесса вильнула хвостом. Софья Андреевна ей определенно нравилась.

– Не возражает, – перевёл я.

Софья Андреевна рассмеялась.

– Принцесса… Никогда бы не подумала. Я ожидала чего‑то сурового и мужественного.

Она наклонилась к собаке, стащила с руки перчатку и осторожно коснулась лохматой холки. Принцесса боднула лбом узкую ладонь.

– Гладьте смелее, не бойтесь! – расшифровал я.

А дальше стоял и смотрел, как Софья Андреевна гладит Принцессу. Ледяная дева быстро осмелела, а Принцесса, как ни странно, ничего не имела против. Хотя Зубовским друзьям, например, гладить себя не позволяла.

– У вас чудесная собака, Михаил Дмитриевич!

– Это не моя собака, увы. Она принадлежит моему другу, поручику Зубову. Мы живём в одной квартире. Когда Григория нет дома, с Принцессой гуляю я.

– А что это за порода?

– Кавказский волкодав.

– О… Ваш друг так боится грабителей?

– Мой друг в принципе мало чего боится, разве что гнева своего полковника. Но тут, видите ли, какая история. Когда Григорий уезжал из Тулы…

Я принялся рассказывать об отъезде Зубова из Тулы. О милейшем рыжем щеночке – подарке некоей дамы, и о том, как этот щеночек неожиданно для хозяина вырос в кавказского волкодава. Рассказал, как мы дрессируем Принцессу. Ну и заодно о том, как она загнала на буфет несчастного курьера.

Софья Андреевна расхохоталась.

– Да уж, не повезло бедняге! Чудесная собака. – Принцесса к этому моменту уже не сидела, а лежала у ног Софьи Андреевны, а та, присев на корточки, обнимала псину за шею и с умилением трепала густую шерсть. – Век бы любовалась этой красавицей, честное слово!

– Отчего же не заведёте такую?

– Шутить изволите, Михаил Дмитриевич? – Софья Андреевна грустно улыбнулась. – До собак ли мне? Я целыми днями на службе. Канарейку и ту покупать не рискую.

– Да неужто вы только сейчас со службы возвращаетесь?

– Увы.

– Нда… Ну ничего, Софья Андреевна. Скоро всё наладится. Будет у нас вместо двух Иванов один начальник, и больше уж вам за этими идиотами… то есть, простите, карьеристами, бегать не придётся.

Вырвалось у меня это нечаянно. Стало вдруг ужасно жалко Софью Андреевну – вне службы оказавшуюся никакой не ледяной девой, а обыкновенной девушкой, милой и очень усталой.

Софья Андреевна улыбнулась.

– Эк вы откровенно о начальниках, Михаил Дмитриевич…

– Да бросьте, Софья Андреевна. Все в управлении думают о них именно так, включая вас.

– Я этого не говорила!

– А вам и не надо. Достаточно того, что сказал я, а вы меня поняли.

Софья Андреевна вздохнула. Продолжая рассеянно гладить Принцессу, проговорила:

– Ах, Михаил Дмитриевич. Если бы вы знали, как я мечтала служить в управлении! Когда к моему папеньке приходили друзья, они много разговаривали о службе. Моим сёстрам эти разговоры были не интересны, а я каждый раз слушала, затаив дыхание. Когда меня пытались увести из гостиной, чтобы уложить спать, я пряталась от няньки за шторами. С самого детства знала, кем стану, когда вырасту! Матушка моё решение не одобряла, да и папенька поначалу хмурился. Но потом Николай Никанорович убедил его, что…

– Как вы сказали? – вскинулся я. – Николай Никанорович⁈

– Да, Николай Никанорович Егоров, это старинный друг и сослуживец моего папеньки. А чему вы так удивились? Вы знакомы?

– Да как вам сказать. Николай Никанорович мой родственник. Не самый близкий, но близких у меня сейчас вовсе не осталось. Николай Никанорович приходится мне двоюродным дедом, но я зову его дядей, мы довольно тесно общаемся. Дядя даже в Тулу приезжал меня навестить.

– Ах вот оно что, – пробормотала, помедлив, Софья Андреевна. – Я помнила, что вы прибыли из Тулы, но поначалу это никак не связала… Скажите, Михаил Дмитриевич. А вам о чём‑нибудь говорит фамилия Корш?

Я замолчал, не зная, что ответить. С одной стороны, Корш не просил меня хранить наше знакомство в тайне. С другой стороны, он недвусмысленно дал понять, что в Москве находится инкогнито. Живёт в гостинице под чужим именем и даже у себя дома не появляется.

– Безусловно, я знаю эту фамилию, – тщательно подбирая и взвешивая каждое слово, отозвался я. – Иван Карлович Корш и мой дядя Николай Никанорович – старинные друзья. Дядя нас знакомил, это было ещё в Туле.

Я вроде бы и не соврал, но в то же время не сказал ничего такого, о чём Софье Андреевне не следовало знать. А она, услышав фамилию Корша, даже лицом посветлела.

– Ах, да что же вы сразу‑то не сказали!

– Вы не спрашивали, – отшутился я.

Софья Андреевна улыбнулась.

– У вас, кажется, была ко мне какая‑то просьба?

– Была. И я, в соответствии с вашим указанием, записался на приём на послезавтра. В порядке, установленном циркуляром.

Софья Андреевна покачала головой и грустно посмотрела на меня.

– Вы ведь, должно быть, как и все в управлении, полагаете, что я надменная, бессердечная карьеристка, холодная и чёрствая. Так?

– О чём вы говорите! – возмутился я. – Конечно, нет.

И ведь даже не соврал. Ну, почти. Надменной, бессердечной карьеристкой я считал Софью Андреевну до того, как встретил её сегодня на бульваре.

– Лукавите, – вздохнула Софья Андреевна. – Впрочем, я сама виновата. Не следовало задавать вопрос, ответ на который будет неприятно услышать… Я вовсе не так черства, как вам кажется. Просто моё положение вынуждает меня одинаково ровно общаться со всеми сотрудниками. Я не могу себе позволить кого‑то из них выделять больше или оказывать большее расположение.

– Почему?

– Слухи, Михаил Дмитриевич. При такой должности, как у меня, репутация должна быть безупречной. Вообразите на секунду, что я выказала расположение вам или, например, господину Ловчинскому.

Я развёл руками.

– Даже вообразить не могу, что вы окажете мне или Володе такую честь.

– Ах, вам бы всё шутить! А я совершенно серьёзна. Ведь если это случится, то не пройдёт и часа, как кумушки из пятого отдела раззвонят по всему управлению, что у нас роман. При этом истинность происходящего не будет иметь никакого значения, все только и будут говорить о нашем якобы романе. А другие холостые мужчины запросто могут решить, что если господину Ловчинскому или вам дозволено за мной ухаживать, то отчего бы и им не попытать счастья. Понимаете?

– Пытаюсь, – пробормотал я. – И поэтому вы решили держаться одинаково холодно со всеми?

– Боюсь, что в моём положении это единственно возможное решение.

– Хм‑м. Вот такое мне в голову не приходило…

Софья Андреевна улыбнулась.

– Теперь вы знаете о моей тайне. Хотя ещё полчаса назад я и не подозревала, что её выболтаю.

– Я никому не расскажу, – пообещал я. – Об этом не беспокойтесь.

– Благодарю вас. И надеюсь, что теперь вы будете воспринимать мою холодность иначе, чем прежде… Так что за вопрос у вас ко мне был?

Я рассказал о документах, приготовленных Коршем, – уведомлениях о якобы неизрасходованных бюджетных средствах.