– Уже вся улица судачит, – продолжала Дюдюкина, патетически вскинув руки, – о вашем непристойном образе жизни, позорящем наш доходный дом. Даже до Марфы Петровны дошли слухи о ваших скандальных выходках!

– А почему без меня? – шёпотом спросил Зубов. – Мог бы и позвать, между прочим.

Я отмахнулся от него и спросил у Дюдюкиной:

– Не знаю, что за Марфа Петровна, но хотелось бы знать, что за непристойные выходки мне вменяют. Уж просветите меня, Агриппина Аркадьевна.

– Вы ещё спрашиваете! – хозяйка доходного дома всплеснула руками. – Весь околоток уже знает!

– А я нет, представьте себе. Даже не подозреваю, что такого непристойного мог сделать.

«Мало того, что без Зубова, так ещё и без меня!» – заржал проснувшийся Захребетник.

– Если вы настаиваете, то я скажу. К вам, Михаил Дмитриевич, – Дюдюкина наставила на меня указательный палец, – приезжают всякие опустившиеся особы, бросающие тень на наше общество. Может, где‑то там, откуда вы приехали, и принято водить к себе особ с низкой социальной ответственностью, а в нашем приличном обществе мы такого не потерпим. Ноги развратниц из «Треппеля» не будет на пороге этого дома! Да ещё и на глазах у всей улицы, давая повод чесать языки сплетницам!

Ах вот оно что! Кто‑то увидел, как ко мне приезжала «мадам», и донёс Дюдюкиной. И, естественно, подал это в самом неприглядном ключе.

«Пффф! А я‑то думал. Крику, будто ты за Дюдюкиной в бане подглядывал, а на деле ерунда какая‑то. Тоже мне блюстительница морали нашлась. Нет, Миша, ты как хочешь, а мы съезжаем отсюда. Давно уже было пора сменить эту дыру на что‑то получше. Деньги есть, можем поселиться с комфортом, а не вот это вот всё. Кстати, обрати внимание на нашу разлюбезную Аглаю».

Девушка стояла в паре шагов от Дюдюкиной, но смотрела на меня точно таким же взглядом. Возмущённым и гневным. Да, похоже, отношения с ней порядком испорчены. Не смертельно, но неприятно.

«Брось, – Захребетник фыркнул, – мы себе лучше найдём. Ты это, давай, выскажи этой грымзе всё, что о ней думаешь, и будем переезжать. Давно пора устроиться с комфортом и не бегать в общий туалет по коридору».

– Так вот я требую! – Дюдюкина продолжала заводиться и уже разошлась не на шутку. – Чтобы вы немедленно покинули мой доходный дом, дабы не порочить репутацию жильцов. Здесь обитают только приличные люди, которые…

Я не успел её перебить, как Зубов протиснулся вперёд, выпятил грудь и гаркнул:

– А что это вы раскричались, Агриппина Аркадьевна⁈ Вы на кого голос повышаете? На Михаила Дмитриевича, чиновника и человека государева! На моего друга, в конце концов! Да ещё и нашли, в чём человека обвинить: это его личное дело, с кем он встречается вне стен этого дома. И вас оно совершенно не касается. Да‑с!

– Вы бы помолчали, Григорий Николаевич. – Дюдюкина прищурилась. – Уж вам‑то лучше вообще на глаза мне ни показываться. Плату за комнату вы задерживаете постоянно, безобразие устраиваете, пьянствуете безбожно, песни дурным голосом распеваете и другим жильцам спать мешаете. И только из уважения к вашему мундиру я терпела эти выходки…

– Меня? Терпели⁈ – Зубов вскипел. – Да это я вас терпел! Мало того что цену за крохотную комнату дерёте безбожную, так ещё и повар ваш готовит отвратительно! И жильцы у вас сплошь личности подозрительные. Один Куропаткин чего стоил, которого полиция увезла.

– Что⁈ Жильцы подозрительные? Да вы…

– Да мы сами здесь ни минуты больше не останемся. В этом разбойном притоне, где так и норовят отравить за завтраком всякой дрянью!

Дюдюкина налилась дурной кровью и завопила:

– Вон отсюда! Чтобы ноги вашей здесь больше не было! Да я по всему городу разнесу, какие вы…

Теперь уже я отодвинул Зубова и строго посмотрел на хозяйку доходного дома.

– А вот этого вы делать ни в коем случае не будете, Агриппина Аркадьевна. За клевету на государева человека вы отправитесь самое малое в Тюремный замок, а может, и вовсе в Сибирь на каторгу.

Дюдюкина подавилась очередным возгласом и выпучила на меня глаза.

– Именно так, Агриппина Аркадьевна. Для этого случая есть специальная статья в Уложении, насчёт умаления чести чиновников и офицеров. Так что рекомендую трижды подумать, прежде чем распускать пустые слухи. А теперь, будьте добры, верните нам с Григорием Николаевичем деньги.

Стоило упомянуть деньги, как Дюдюкина мгновенно пришла в себя.

– Я вам ничего не должна, Михаил Дмитриевич.

– А за оставшиеся оплаченные дни?

– Вы сами решили съехать. Возврат внесённых средств в этом случае не предусмотрен.

– Сами, значит? То есть это не вы только что говорили, что не желаете нас здесь видеть? – Я переглянулся с Зубовыми и улыбнулся. – В таком случае, мы можем и остаться, правда, Григорий?

– Конечно, Михаил, я как раз подумывал начать брать уроки вокала. А то некоторые говорят, что я пою плохо. – Он выразительно посмотрел на Дюдюкину. – Вот и начну практиковаться.

Берёшь чужие, а отдаёшь свои – похоже, Дюдюкина именно так и думала. Так что она ещё четверть часа упиралась, не желая возвращать нам деньги. Но вдвоём мы её дожали и вытрясли всё до копейки. Не из жадности, а, скорее, из принципа, чтобы тётка не думала, что нас можно облапошить. А затем вежливо попрощались и пошли собирать вещи.

Уже покидая доходный дом с саквояжем в руках, я столкнулся в коридоре с Аглаей. Девушка окинула меня ледяным взглядом, вскинула голову и, не сказав ни слова, прошла мимо.

«Она в любом случае тебе не пара, – флегматично заметил Захребетник. – Невесту я тебе подберу из влиятельной семьи с хорошим приданым».

– Вот только в личную жизнь не лезь, пожалуйста. Тебя она совершенно не касается.

«Ошибаешься, – без тени усмешки ответил Захребетник. – Удачная женитьба необходима для твоей карьеры. А она, если ты помнишь, часть нашей сделки. Но я, так и быть, дам тебе выбрать из нескольких кандидаток».

– Может, всё‑таки стоит отдать тебя Гробовщику? Будешь ему нудить и заставлять жениться.

Захребетник засмеялся в голос.

«Смирись, Миша. Никуда я не уйду, даже не надейся. Кстати, а где будем искать новое жильё?»

Зубов догнал меня уже на выходе из доходного дома. С двумя огромными саквояжами в руках, саблей на поясе и гусарским кивером на голове, он представлял собой устрашающее зрелище. Его рыжие усы топорщились, а в глазах полыхала решимость.

– Вот ведь стервь! Песни ей мои не нравятся. Если бы не была женщиной – вызвал на дуэль и застрелил без жалости. Поехали, Мишань. Найдём себе что‑нибудь получше этого клоповника.

Он огляделся по сторонам и гаркнул со всей мочи:

– Извозчик!

Шагах в трёхстах от нас действительно стояла пролётка с дремлющим на облучке мужичком. От крика Зубова он дёрнулся, едва не сверзившись на землю, и замотал головой по сторонам.

– Извозчик! Сюда езжай!

Тот наконец‑то увидел Зубова, щёлкнул поводьями и направил экипаж к нам. Места для двоих там было достаточно, но вот саквояжи пришлось ставить в ногах один на другой.

– Значит, так, – щёлкнул Зубов пальцами. – Сейчас едем…

– Мне нужно в управление, – перебил я его. – Службу я прогуливать не могу, знаешь ли. Но есть шанс, что смогу договориться и взять отгул.

– Добро. Куда ехать‑то?

– На Остроженскую.

Пока мы ехали к управлению, Зубов успел остыть, и в какой‑то момент на его лице появилось досадливое выражение.

– Как‑то нехорошо получилось. Зря я, наверное, так кипятился. Надо было хоть пару дней из Дюдюкиной выбить, чтобы новое жильё найти.

– Думаешь, на улице придётся ночевать?

– Да нет, – махнул он рукой. – В гостинице можно перекантоваться. Но в дешёвой, сам понимаешь, какие условия. А на приличную, – Зубов поморщился, – мой карман не рассчитан. Я как‑то забыл, что жалованье ещё не скоро.