– Не часто, – прикладывая немалые усилия к тому, чтобы сохранять серьёзный вид, сказал я.

Знатоком искусства я себя не считал, но тем не менее знал, что картины обычно продают в картинных галереях, а также на выставках и вернисажах. Раскрашенные литографии, которые продавали в торговых рядах, по сути, даже картинами не являлись.

– Ох, зайдите! – порекомендовала Шмамаханская. – Там столько товаров – право слово, не описать! – Лицо её затуманила мечтательность. – А ещё меня везде приглашали. Да‑да, в самые лучшие дома, на все приёмы! Я была просто нарасхват, не успевала менять наряды. Но потом… Ах. – Шамаханская вздохнула и прижала руку к груди. – Увы, моё счастье было недолгим. А ведь всё так чудесно начиналось! Мне сделал предложение один чрезвычайно богатый, знатный человек. Называть его фамилию я не буду, она слишком известна в обществе. Он был исключительно красив, прекрасно пел и дарил мне просто сумасшедшие подарки! Однажды подарил карету, а в другой раз – дворец. Воображаете?

Я покивал, всем своим видом подтверждая, что в наше время многие так делают. Дарят дворцы направо и налево, почему бы и нет.

– Я жила с ним в чудесном доме на Пречистенке. Собственный выезд, куча слуг, званые обеды и променады. Но потом… О, это такая грустная история, я не могу вспоминать её без слёз. – Шамаханская достала из рукава батистовый платочек. – У него оказались премерзкие дети! Совершенно невоспитанные.

– То есть ваш избранник был женат? – уточнил я.

– Нет‑нет, ну что вы! – спохватилась Шамаханская. – Это были… э‑э‑э… его младшие сёстры. Наглые, отвратительные девчонки! Они буквально житья мне не давали, пяти минут не могли посидеть спокойно, как подобает хорошим детям. И однажды чаша моего терпения переполнилась. Я ушла от него буквально в чём была! Не захватила ни своих нарядов, ни драгоценностей, ни даже подарков, которые он мне дарил. После он долго писал, на коленях умолял меня вернуться. Но я была непреклонна. – Шамаханская всхлипнула и вытерла глаза платочком. – И вот я здесь.

– Действительно очень грустная история, – сказал я.

– Барыня! – На террасе появилась экономка. – Которую перину выбивать? Ту, что у барина в спальне, он не отдаёт. Подите прочь, говорит. Я сейчас занят, в потолок гляжу.

– Ах, ну вы видите, что творится! – Шамаханская, всплеснув руками, вскочила с кресла. – Ничего без меня сделать не могут.

Она вместе с экономкой скрылась в доме.

«Н‑да, – сказал Захребетник. – Вот уж врать здорова! Ни слова правды не сказала».

«Зато на мой счёт, кажется, успокоилась, – заметил я. – Решила, что меня удалось разжалобить. Так же, видимо, как когда‑то зубовского папашу. И что теперь я на её стороне».

«Хорошо бы, кабы так…»

«И кстати, относительно „ни слова правды“ ты ошибся. Один раз Шамаханская проговорилась».

«О чём?»

«Она упомянула особняк на Пречистенке. Я уверен, что он существует – так же, как и его хозяин, со всеми своими слугами и выездами. И что Шамаханской доводилось там бывать. Только, разумеется, не в качестве хозяйки дома, а горничной, например. Или… Гувернантка! – осенило меня. – Её, видимо, наняли гувернанткой к детям, которых она по определению терпеть не может. А потом, должно быть, и впрямь случилась какая‑то история, из‑за которой ей пришлось бежать в деревенскую глушь».

«Похоже на правду, – согласился Захребетник. – Только чем это тебе поможет уличить мерзавку?»

«Разберусь. Поехали!» – Я взял костыль и поднялся с кресла.

Разумеется, Зубов и дети, увидев, что я подошёл к машине, напросились ехать со мной. Принцесса с недовольным рычанием, что её забыли, тоже запрыгнула на сиденье.

Узнав, что я еду на железнодорожную станцию, Зубов азартно потёр руки. Оказалось, что рядом со станцией есть небольшой рынок. Зубов сказал, что купит курицу и уговорит кухарку её пожарить. А лучше двух куриц. А ещё лучше – молочного поросёнка. И чтобы его приготовили с картошкой и хреном.

Леночка застенчиво спросила про мороженое. Лука мечтательно вспомнил разноцветных петушков на палочке. В итоге, когда мы доехали до станции, мои пассажиры выскочили из машины раньше меня и побежали чревоугодничать.

А я подошёл к небольшому деревянному строению, стоящему в начале платформы. Дверь украшала надпись: «Начальник станции».

Я постучал и заглянул внутрь. Хотел спросить, откуда можно отправить телеграмму, но на столе начальника увидел вещь гораздо более удобную: телефонный аппарат.

Мундира на мне не было, но удостоверение, которое предъявил, подействовало безотказно. Начальник станции, усатый дядька средних лет, уважительно взглянув на мой костыль, предложил мне сесть в его кресло, взял со стола коробку папирос и вышел на улицу.

Я набрал знакомый номер. Только бы он не успел никуда убежать! Сегодня ведь выходной. Но квартирная хозяйка Ловчинского сказала, что Владимир Сергеич дома, и скоро в трубке раздался его голос.

– Миша?.. Здорово! А мне сказали, что ты в деревню уехал.

– Да уехать‑то уехал, но тут видишь, какое дело…

Я изложил Ловчинскому суть вопроса и спросил, не могут ли посодействовать в решении его информаторы? Мне всего‑то надо: определить, кто из богатых господ с собственными выездами, проживающих на Пречистенке, имеет двух – предположительно – дочерей, не взрослых, но и не совсем малышек, и что за некрасивая история произошла около года назад между этим человеком и – опять же, предположительно – гувернанткой дочерей?

Ловчинский хохотнул.

– Информатор, говоришь? Ну, что тебе сказать – везучий ты парень, Миша! Сейчас я тебе этого информатора к аппарату приглашу, сам у неё всё спросишь.

– Э‑э, – только и успел проговорить я.

А Ловчинский уже говорил – не в трубку, удаляясь от телефона:

– Машенька! Подойди сюда, будь любезна!

Норд поздоровалась со мной так бодро и непосредственно, как будто её нахождение воскресным утром в квартире у Ловчинского было чем‑то само собой разумеющимся. Я мысленно пожелал другу семейного счастья и принялся излагать суть дела.

– Шамаханская, Римма Романовна, – повторила Норд. – Нет, не слышала. Впрочем, она могла назваться другим именем. Особняк на Пречистенке, вы говорите? Девочки‑подростки и собственный выезд?

– Да. И какая‑то история с гувернанткой.

– Хозяин её соблазнил и выгнал? – вспыхнула праведным гневом Норд. – Ах, эти мужчины! Бедная девушка!

– Читайте поменьше бульварных историй, – посоветовал я. – Я бы предположил, что в данном случае жертвой оказался хозяин.

– Хозяин? Жертвой? – Норд мгновенно забыла о несчастной соблазнённой девушке и переключилась на другой сюжет. – Благородный господин пал жертвой прожжённой интриганки?

– Вот это вам и предстоит узнать. Буду чрезвычайно признателен.

– Разузнаю, Михаил Дмитриевич, – пообещала Норд. – Выясню всё до мельчайших деталей! Но с одним условием.

Я вздохнул.

– Слушаю вас.

– Вы позволите мне приехать и взять интервью у этой дамочки раньше, чем сдадите её в полицию. Изобличить её должна я!

– Идёт, – раньше меня ответил Захребетник. – Адрес, по которому я нахожусь, у Ловчинского есть. Приезжайте немедленно, как только что‑то узнаете. Но имейте в виду: информация должна быть точной! Подтверждённой словами не только вашими, но и владельца особняка.

– Вы будете учить меня работать, Михаил Дмитриевич? – фыркнула Норд. – Дышите свежим воздухом, поправляйте здоровье, а сбор информации предоставьте профессионалу! До скорой встречи!

Она положила трубку на рычаг.

– И вам не скучать, – сказал я загудевшей трубке.

Оставил на столе начальника рубль и вышел.

Стоит ли говорить, что с рынка мои пассажиры вернулись нагруженными как ломовые извозчики. Даже у Леночки на шее висела связка баранок, а в руке она несла пучок разноцветных петушков на палочке.