По дороге домой мы бурно обсуждали, как уговорить кухарку наварить нам мясных щей вместо постных и нажарить котлет так, чтобы не вызвать гнева Шамаханской.

– Скажем, что Миша посещал земскую больницу, и доктор ему сказал, что для восстановления здоровья кушать надо непременно котлеты! – предложил Зубов. – И пирожки с мясом! И жаркое из телятины! Главное, чтобы она наготовила, а уж как половчее съесть – это нашего брата учить не надо.

Дети и я идею горячо одобрили. Но когда мы подъехали к дому, оказалось, что сразу бежать на кухню не получится – на террасе нас дожидались.

В креслах у стола, где утром я беседовал с Шамаханской, сидели Николай Теодорович и два незнакомых мужчины примерно его возраста. Шамаханская, как обычно, стояла рядом с Николаем Теодоровичем, выглядывая из‑за его плеча.

– А вот и Гришка, – провозгласил Зубов‑старший при виде сына. – И друг его.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Михаил Дмитриевич Скуратов, – напомнил я.

– Да‑да. – Зубов‑старший сделал вид, что помнит.

– Рад приветствовать, Григорий Николаевич! – всплеснул руками толстенький лысый господин в полосатых брюках. – Ах, ну какой же вы лихой красавец стали! Просто слов нет. Верно я говорю, Порфирий Иванович?

Второй гость, худощавый мужчина с крючковатым носом, согласно закивал.

– Приятно познакомиться, драгоценный Михаил Дмитриевич, – Толстенький господин пожал мне руку. – Моя фамилия Кузякин. Мы с Порфирием Ивановичем соседи многоуважаемого Николая Теодоровича. Неподалёку тут проживаем, за рощинским лесом. Ежели напрямую, то в трёх верстах.

– Оговорился ты, Матвей Тихонович, – поправил Порфирий. – Лес‑то нынче не рощинский, а петуховский.

– Да, верно, это я по старой памяти. Теперь‑то петуховский. Но мы, собственно, чего пришли. Порядку не стало в округе, любезный Григорий Николаевич, вот что.

Кузякин просительно посмотрел на Зубова. Зубов недоуменно посмотрел на меня.

– Да разве же я порядок нарушаю? Подумаешь, на Масленой неделе чьи‑то сани увёл, чтобы с горы кататься, – ну так то когда было? Да и сани‑то – сущий хлам! Нас с товарищами всего восемь человек в них село, и ещё один на гармошке играл, а они возьми да развались! Прямо скажем – барахло, а не сани.

Кузякин махнул рукой.

– Ах, да за сани на вас Прасковья Андреевна давно не сердится. Право слово, уже и думать забыла; хотя говорит, что на них ещё при её деде за дровами ездили и при внуках могли бы. Хорошие были сани, и ход резвый, нда‑с… Но не о том речь, любезный Григорий Николаевич. Порядку не стало, вот о чём я говорю! Порядок навести надо бы.

И Кузякин снова просительно посмотрел на Зубова. А в голове моего друга, судя по озадаченному выражению лица, просьба навести порядок категорически не стыковалась с его персоной. Обычно там, где появлялся Зубов, порядок не возникал, а рушился – потому он никак не мог взять в толк, чего от него хотят.

– Будьте любезны пояснить, о чём речь, – пришёл на помощь Зубову я. – Я в ваших краях человек новый и не вполне вас понимаю.

– Так о разбойниках же, уважаемый Михаил Дмитриевич. – Кузякин тяжело вздохнул. – Житья от них не стало, вот что!

– Разбойники? – Я вспомнил о столкновении, которое мы наблюдали на дороге. – А что же они, на проезжих нападают?

– Нет‑нет! Проезжих разбойники не трогают. И вообще ни на чьи земли не лезут, кроме как на петуховские.

– Так у Петухова земли‑то сколько, – вмешался Порфирий Иванович. – И поля, и сады, и луга заливные! Лес, опять же – своего было немало, а теперь рощинский тоже его. Потому, видать, и выходит, что разбойники только там безобразничают.

– Так, – кивнул я. – И вы, получается, приехали к Григорию Николаевичу по просьбе этого Петухова?

– Нет‑нет, ну что вы, – Кузякин замахал рукой. – Кто я такой, чтобы сам боярин Петухов ко мне с просьбами обращался? После того, как Рощиных не стало, Петухов у нас, считай, самый знатный человек в округе. А за разбойниками как раз его люди и гоняются! Уж скоро год как ловят по всему уезду – изловить не могут. А то, что при этом чужие поля да огороды топчут, – на это им, когда в раж войдут, наплевать. Ломятся, ровно слепые лоси, без разбору, где там чьё хозяйство. Плетни крестьянам ломают, зверя в лесу пугают. Мы губернатору пробовали жаловаться, а он только руками разводит. Мол, ничего не поделаешь – боярские люди. Ждите, мол, покуда разбойников изловят, тогда уж божьей милостью всё само прекратится.

«Дороги в уезде, видимо, ремонтируются по тому же принципу, – хмыкнул Захребетник. – Сами собой да божьей милостью… Вот что, Миша, запиши‑ка в ежедневник: когда с зубовским папенькой порешаем, надо будет губернатора навестить. Давненько я с губернаторами не толковал».

– А третьего дня петуховские люди у речки магией бабахали, – присоединился к жалобам Кузякина Порфирий Иванович. – От нашего имения хорошо было видать. Ух, и страсть же творилась! Так и пуляло, так и пыхало! Это, говорят, Петухов своим мужикам магические ружья из Москвы выписал. Ежели бы дождь тогда не прошёл и трава сухая была – пожар бы устроили, как пить дать.

– Верно, – согласился Кузякин. – Ближнюю мельницу они уже сожгли – так долго ли, спрашивается, дальнюю сжечь? А дальняя стоит аккурат там, где Прасковьи Андреевны берег начинается. А за нею и мой, рукой подать! В общем, Григорий Николаевич, дорогой! По‑соседски просим: приструните разбойников! Петуховские люди с ними, может, когда‑нибудь и сладят, да только нам они к тому времени все поля повытопчут. И дай бог, чтобы хоть без пожара обошлось. – Тут они с Порфирием Ивановичем дружно перекрестились и с надеждой уставились на Зубова. – А мы поможем, Григорий Николаевич, не сомневайтесь. Десяток человек соберём, а то и два. Все окрестные дворяне, кто помоложе, готовы и сами участвовать, и мужиков для такого дела отобрать подходящих.

– Мы бы, может, одни попытались, – досадливо сказал Порфирий Иванович, – своими, как говорится, силами, да только пёс их знает, где этих разбойников искать! Петуховские люди который месяц ищут, найти не могут. И опять же: даже если мы их логово найдём, дальше‑то что делать? Мы – на разбойников, а они – врассыпную, чтобы в другое место перебраться? Да и магия у них к тому же, а мы в таких делах не сведущи. Тут, понимаешь, стратегия нужна. А у нас из военных людей на весь уезд – старик Бабашников, двоюродный брат покойного супруга Прасковьи Андреевны. Но он уже в глубоких летах, ревматизмом мается. А вы, Григорий Николаевич, военный настоящий – эвон, сабля у вас, шпоры. Окажите по‑соседски божескую милость.

– Гришенька, ты просто обязан помочь этим достойным людям! – вмешалась в разговор Шамаханская. – Твоему папеньке будет исключительно приятно, если ты уничтожишь разбойников. Подумаешь, какая‑то там магия! Воюют не числом, а умением. Верно, дорогой? – Она заглянула в лицо Николаю Теодоровичу. – Тебе будет приятно, если твой сын проявит воинскую доблесть?

Зубов‑старший горделиво расправил плечи и посмотрел на Григория.

– Да и Кирилл Петрович будет гордиться таким зятем, – продолжила ворковать Шамаханская. – Одним словом…

– Одним словом, дать ответ должен я, а не вы, – оборвал её Зубов. – Говорите за папеньку, он уж привык. А за меня не надо.

Шамаханская обиженно поджала губы. Зубов повернулся к соседям.

– Обещаю, господа помещики: до тех пор, покуда с последнего разбойника шкуру не спущу, назад в Москву не уеду! Слово гусара. Собирайте ополчение, завтра поутру будем атаковать.

Н‑да. Если бы я и собирался отговаривать Зубова от этой авантюры, после его заявления пришлось бы передумать. Сообщение о том, что разбойники вооружены магией – мы наблюдали их сражение с людьми Петухова собственными глазами, – бравого гусара больше раззадорило, чем напугало. Вопросом, кто так хорошо вооружил этот сброд, я решил озадачиться позже. Сейчас нужно было решить, как действовать – потому что Зубова не переубедить, мысленным взором он уже видит себя с саблей в руке во главе отряда ополченцев.