Пока они поднимались, беглецы достигли ельника и растворились между мохнатых ветвей. Старший у преследователей начал что‑то орать, поднимая своих людей. Но команды догонять скрывшихся отдавать не стал. Они ещё постреляли в сторону ельника без особого энтузиазма, будто выполняя неприятную повинность. И потянулись обратно в лес.

«Обе команды выступили слабо, – фыркнул Захребетник, возвращая мне управление. – Матч закончился с нулевым счётом, и была объявлена боевая ничья».

– Ничего не понимаю! – Зубов потряс головой. – Что это было‑то?

– Тебе виднее, кто из соседей твоего батюшки так развлекается. Я вообще не местный.

– Как будто я здесь часто бываю. Эй, Силантий! – обратился Зубов к вознице. – Что это за ерунда в нашем уезде творится?

– Разбойники шалят, барин. Те, что убежали. А петуховские служилые их, значитца, гоняют.

– Откуда у нас разбойники взялись? Никогда же не было!

– Так, это самое, осенью ещё появились, барин. Бояре Петуховы с Рощиными не поделили что‑то, да сцепились, как коты, только клочки по закоулочкам летели. Рощиных‑то подчистую всех поубивало. Сгинули, даже детей малых не осталось.

На меня накатили дурнота и воспоминания. Вот так и Скуратовых поминает какой‑нибудь крестьянин, говоря, что из моего рода никто не выжил.

– Петуховы неделю праздновали, веселились. А потом сунулись рощинские земли забрать, а там уже лихие люди завелись. Вот они и гоняются за ними с зимы, всё поймать хотят. Да только куда там! Почитай, каждую неделю стреляют. То с той стороны, то с этой. Мы уж и привыкли.

– Ясно всё, – прервал я Силантия. – Поехали уже.

– Не знал, – обернулся ко мне Зубов. – Мне и не писал никто об этом.

– Ну, нас эти разборки точно не касаются. Нам с нашей проблемой разобраться бы.

Зубов поморщился, вспомнив обстановку в родовой усадьбе, и до самого дома мрачно молчал.

В усадьбу мы вернулись уже к ужину. За столом царило привычное молчание. Николай Теодорович мрачно жевал какую‑то безвкусную дрянь. Шамаханская улыбалась ему и бросала на Зубова такие взгляды, будто подозревала нас в заговоре против государя. Дети ковырялись в тарелках и зевали, утомлённые за день.

– Как съездили? – Неожиданно перешла в атаку Шамаханская и провела рукой по плечу Николая Теодоровича. – Дорогой, ты помнишь, что твой сын сегодня сделал предложение руки и сердца?

Тот поднял взгляд от стола и тяжело посмотрел на Зубова.

– Да? – Он пожевал губами. – Кирилл Петрович дал своё согласие? Или ты опять всё испортил?

Зубов гордо вскинул голову и, глядя на Шамаханскую, ответил:

– Увы, Кирилл Петрович уехал и вернётся лишь через неделю. Но с его дочерью я обменялся любезностями и не вижу препятствий для женитьбы.

Николай Теодорович кивнул и хотел вернуться к еде. Но Шамаханская снова погладила его по плечу. Он на мгновение застыл, а после заявил, глядя куда‑то в сторону.

– Как вернётся, я сам с ним поговорю. А то знаю я тебя, Гришка, или забудешь, или напьёшься не вовремя. Но свадьбе быть! И даже не надейся сбежать.

«Ты видел? – спросил я у Захребетника. – Она его магией заставляет!»

«Да нет там магии, – он мысленно скривился. – По крайней мере, видимой, такой, чтобы в глаза бросалась. Хотя манипулирует тётка им точно».

Перед тем как мы разошлись спать, Зубов шепнул мне тихонько:

– Миша, ты же преступников ловишь. Ты просто обязан разоблачить эту крокодилу. А то я уже видеть её не могу!

– Постараюсь. Завтра на свежую голову буду думать, что с ней делать.

«Она что‑то почуяла», – объявил мне Захребетник, когда утром следующего дня мы пришли в столовую, сели за стол и приступили к завтраку.

Шамаханская действительно не спускала с меня настороженных глаз. Провожала взглядом, кажется, каждую ложку каши, которую я проглатывал.

«Хорошо, что еда здесь невкусная, – отозвался я. – Аппетит не испортишь. Но ты прав, эта змея за мной следит не отрываясь. Неужели откуда‑то узнала, что я в Коллегии работаю?»

«Это вряд ли. Скорее, у неё, как у всех примитивно мыслящих, хорошо развиты инстинкты. Она чувствует исходящую от тебя опасность, но чем именно ты можешь быть опасен, пока не поняла. Надо усыпить её бдительность».

«Каким образом?»

«Притвориться, что она тебе нравится, что ты ей доверяешь. Что остаёшься здесь не для того, чтобы её контролировать, а просто хорошо проводишь время. Надо вызвать дамочку на разговор по душам».

Возможность разговора по душам выдалась через некоторое время после завтрака. Выйдя из своей комнаты, я увидел стоящих в коридоре Шамаханскую и экономку Федору Степановну.

– Выбить перину! – кричала Шамаханская в ухо экономке. – Слышите? Вы‑бить пе‑ри‑ну!

– Собрать малину? – недоуменно вопрошала Федора Степановна. – Да помилуйте, барыня, откуда же сейчас малина? Май на дворе, ещё даже земляника не пошла. Да и то сказать – малина у нас в последние годы совсем измельчала. Прямо скажем, паршивая стала малина. Надо бы у соседа Кузякина саженцы откопать. Вот уж у кого малина так малина.

– Да какая ещё малина! – Шамаханская всплеснула руками. – Перина, я вам говорю! Перину надо выбить. Слышите?

По тому, как хитро блеснули глаза экономки, я вдруг понял, что всё она прекрасно услышала. Старухе просто отчаянно не хотелось выполнять распоряжения барыни. А пожалуй что и глумиться над ней нравилось.

Я застучал по коридору костылём, направляясь к женщинам.

– Римма Романовна говорит о перине, – подойдя ближе, сказал экономке я. – Она просит выбить перину. Распорядитесь, будьте добры. – И чуть заметно подмигнул.

– Ах, пери‑ину, – протянула Федора Степановна. – Ну так бы сразу и сказали! Сделаем, барыня, не извольте сомневаться.

Она изобразила намёк на поклон, развернулась и ушла.

– Благодарю вас, – сказала Шамаханская. – Здешняя прислуга совершенно невыносима, просто ужас что такое! У Николая Теодоровича, к сожалению, не достаёт твёрдости, чтобы держать их в железных рукавицах. Ну, ничего. Это мы скоро поправим. В своём доме я не потерплю подобной распущенности.

– Не сомневаюсь, – поддакнул я. – Чувствуется, что вы умеете обращаться с большим штатом прислуги.

Я безбожно врал. На самом деле, о Шамаханской у меня сложилось такое мнение: едва ли у неё когда‑то была даже единственная горничная, не говоря уж о большом штате. Люди, выросшие в окружении слуг, ведут себя иначе. Но Шамаханская приняла мои слова за чистую монету и польщённо улыбнулась.

– О, я выросла в очень богатой семье! Не в России, в другой стране, которую не хочу называть.

Она вышла из дома на террасу и опустилась в кресло. Я расценил это как приглашение и присел в соседнее.

– Ах, какое у меня было детство! – мечтательно продолжила Шамаханская. – Вообразите только: прекрасный дом с белыми колоннами, тенистые аллеи, цветущие розы. Даже пруд с лебедями! И фонтаном, и золотыми рыбками.

– Да что вы говорите? – поддержал беседу я.

– Да‑да! Папенька и маменька пылинки с меня сдували, я была их единственным ребёнком. На именины мне подарили пони и огромную куклу, которая умела закрывать глаза. Но однажды сказка закончилась. Мои родители умерли, и я осталась одна‑одинёшенька. Бедная невинная девочка, которая совершенно не знала жизни и о которой некому было позаботиться. Все наши деньги разворовали злые люди, мне пришлось самой устраивать свою судьбу.

– Сочувствую, – снова поддакнул я. – И чем же вы занимались?

– О, вы не поверите! – Тут Шамаханская ненадолго задумалась. Но не так, как задумываются, припоминая события, а словно колеблясь: который из вариантов выбрать. – Я была художницей! – объявила она. – Я с детства любила рисовать и стала очень популярной. Мои картины продавались везде, даже в Москве в Центральном пассаже. Вы бывали там?