Позади царственной четы шагал Владимир Алексеевич – в одиночестве, без Марианны Богарне, – и Лиза с двенадцатилетним цесаревичем, сыном государя.

Владимир Алексеевич выглядел понуро. Корш по секрету рассказал мне, что, узнав о том, как его буйный во хмелю братец едва не сорвал Коллегии операцию по обезвреживанию колдуна, государь не на шутку разгневался. Марианна с Элоизием были изгнаны с глаз долой, а с великого князя взят зарок не прикасаться к спиртному.

«Врёт, поди, что не пьёт, – прокомментировал Захребетник, глядя на Владимира Алексеевича. – И Марианну эту вряд ли в монастырь упекли. На последний грош готов поспорить: где‑нибудь они с Элоизием неподалёку шарахаются. Такие, как они, коль уж повезло крупную дичь захомутать, зубами и когтями держаться будут».

Я пожал плечами.

«Да нам‑то какое дело? Это семейные вопросы Пожарских, сами разберутся».

Я не отводил глаз от Лизы. Знает ли она, что я здесь? Наверное, нет. На лице княжны играла заученная приветливая улыбка, но я не сомневался, что за ней скрывается скука. Лиза однажды обмолвилась, что принимает участие в таких мероприятиях лишь потому, что осознаёт их необходимость. Если бы не правила этикета, она с превеликим удовольствием посвящала бы себя более полезным делам.

Дядюшка, по словам Лизы, её точку зрения разделял. Приёмы, подобные нынешнему, Пётр Алексеевич устраивал лишь потому, что понимал: это не просто дань традиции. Приглашённые должны осознавать величие и богатство правящего рода, раз от раза убеждаться, что власть Пожарских крепка и незыблема. Сам я с государем близко знаком не был, но, исходя из того, что слышал о его поступках от Корша, составил такое же впечатление. Зато, глядя на великого князя Владимира Алексеевича, я подумал, что вот уж этот на великосветских приёмах должен чувствовать себя как рыба в воде. И чем они богаче и грандиознее, тем лучше.

Если бы этот приём устраивал Владимир Алексеевич, народу было бы втрое больше, шампанское било бы из фонтанов, закуски подавали бы на телах обнаженных дев, музыкантов пригласили бы непременно из Венской оперы, а кавалеры и дамы старались бы перещеголять друг друга пышностью нарядов.

Но, увы – великому князю предстояло довольствоваться лимонадом и собственной незавидной ролью проштрафившегося младшего брата. Видимо, поэтому он выглядел так кисло.

Разговоры в зале при появлении царского семейства смолкли. В полной тишине государь поприветствовал гостей и поблагодарил за то, что пришли.

– Все вы, я полагаю, знаете, что начало этого лета в Царицыно ознаменовалось не самыми приятными событиями, – продолжил Пётр Алексеевич. – И я собрал вас для того, чтобы сообщить: расследование проведено, виновные наказаны. С сегодняшнего дня усиленная охрана с дворца и парка снята. Вы снова вольны бродить где угодно и наслаждаться всеми благами, которые дарит Царицыно. Будьте покойны: более никто не посмеет вас потревожить!

Зал разразился аплодисментами. Переждав овацию, государь заговорил дальше:

– Все мы ценим комфорт и безопасность. Но отчего‑то далеко не все задумываются, чьими усилиями эта безопасность создаётся. Я помню недовольство некоторых здесь присутствующих, когда в связи с проведением расследования я потребовал временного, так сказать, ограничения свобод.

На младшего брата Пётр Алексеевич не смотрел, однако каждому было ясно, кого в первую очередь он имеет в виду. Великому князю удалось сохранить безмятежное выражение, разве что скулы покраснели. Хотя я был уверен, что в душе у него бушует пожар.

«Петра он придушил бы, если бы мог, – согласился со мной Захребетник. – Но что поделать – руки коротки».

Он довольно заржал. А государь продолжил говорить:

– Впрочем, не будем, как говорят в народе, поминать старое. А напомнить я хочу о службе, усилиями которой было проведено расследование и обезврежен злоумышленник. О людях, благодаря которым мы вернулись к привычному укладу, можем снова без опасений устраивать приёмы, подобные этому, балы и маскарады! Я говорю о Коллегии Государевой Магической Безопасности, дамы и господа.

Зал снова разразился аплодисментами. Корш стоял в толпе неподалеку от Петра Алексеевича, и я увидел, что взгляды присутствующих обратились к нему. Оглядывая придворных, я с удовольствием думал, что многие аплодируют совершенно искренне. Заслуги Корша понимали и признавали. Я и сам хлопал от всей души.

Корш прижал ладонь к сердцу и поклонился. Лицо его хранило привычное строгое выражение, но я понимал, что мой начальник доволен. Наконец‑то он награждён за свои бессонные ночи и работу от зари до зари. Шутка ли – публичное признание заслуг государем!

– Начальника Московского отделения Государевой Коллегии Ивана Карловича Корша все вы, безусловно, знаете, – сказал Пётр Алексеевич. – Но смею надеяться, что я знаю его лучше и дольше многих. А потому отдельное для меня удовольствие – объявить о награждении Ивана Карловича орденом Святого Александра Невского!

«Ого! – обрадовался Захребетник. – Ай да Корш! Высшая государственная награда. Один шаг ему остался до бриллиантового ордена».

Зал вновь сотрясли аплодисменты, но Пётр Алексеевич, как оказалось, ещё не закончил.

– А также я не могу не отметить заслуги ещё одного человека. Он, в отличие от Ивана Карловича, службу в Коллегии начал недавно, однако за этот короткий срок чрезвычайно преуспел. – Взгляд государя остановился на мне. – Разрешите представить: надворный советник Государевой Коллегии, граф Михаил Дмитриевич Скуратов! Прошу вас, Михаил Дмитриевич, выйдите сюда, – Пётр Алексеевич указал на место рядом с Коршем.

Если бы не Захребетник – не знаю, как бы я дошёл. Я физически почувствовал, как он заставляет мои ноги ступать уверенно, а голову – держаться прямо, не оглядываясь на расступающуюся передо мной толпу.

Не ожидал я такого. Не был готов. Я вообще в таком скоплении народа оказался впервые в жизни!

Некстати вспомнилось, как на экзамене в четвёртом классе гимназии мне пришлось читать стихи перед одноклассниками и почти незнакомыми преподавателями. Я тогда в обморок хряпнулся, Илья потратил немало сил, чтобы кулаками и пинками восстановить мою репутацию.

«Ты ещё вспомни, что в детском саду было, – сердито прокомментировал Захребетник. – Ты – граф и надворный советник; государь, между прочим, только что твой титул подтвердил! Вот и веди себя соответствующе. Это только начало, Миша! К публичности придётся привыкать, от этого никуда не денешься. Соберись! Не заставляй Корша думать, что он в тебе ошибся и что такая ерунда, как внимание монаршей особы, способна выбить тебя из колеи».

Упоминание Корша подействовало. Последнее, чего мне хотелось, – подвести Ивана Карловича. Я заставил себя собраться и подошёл к начальнику, уже полностью владея собой.

– Рад за тебя, Миша, – шепнул Корш, когда я встал рядом с ним.

В зале гремели аплодисменты. Лиза, наклонившись к цесаревичу, что‑то ему возбужденно говорила и хлопала в ладоши. Цесаревич от неё не отставал, и государь тоже смотрел на меня с удовольствием.

– Достойных сотрудников растите, Иван Карлович! Весьма достойных. Рад сообщить, дамы и господа, что за безупречное проведение операции по обезвреживанию врага Отечества Михаил Дмитриевич Скуратов награждается орденом Святого Козьмы и Демьяна второй степени!

– Служу государю! – в один голос отчеканили мы с Коршем.

Нам вручили ордена.

Лиза, не отрываясь, смотрела на меня, а я изо всех старался не смотреть на неё, хотя это было очень трудно.

«Теперь у тебя есть титул, – ободрил Захребетник. – И орден ты получил прилюдно, и вообще герой! Короче говоря, можешь себе позволить приглашать на танец великую княжну. Тогда и насмотришься вдоволь».

Лиза, должно быть, пришла к тому же выводу. В её глазах светилась надежда. А я запоздало подумал, что даже не удосужился поинтересоваться у Корша программой мероприятия. После официальной части должен быть бал? Или сначала ужин, потом бал? Или бала вообще не будет, и запланировано что‑то другое?