При разговоре Исаак Францевич шепелявил. Саратовцев насплетничал, что это результат экономии на зубном технике. Исаак Францевич так яростно торговался за вставную челюсть, требуя сделать дёшево, что дантист в конце концов плюнул и сделал дёшево. Теперь зубы у Исаака Францевича не смыкались, в результате чего он сильно растягивал шипящие. От этого его обещание звучало особенно зловеще. В общем, по моему мнению, кому‑кому, а Исааку Францевичу гробовая доска в ближайшие годы не грозила.

Исаак Францевич и Розалия Сигизмундовна были заняты – вели светскую беседу.

– … А как ваш‑ше драгоценное здоровье, Розалия Сигизмундовна?

– Ах, не спгашивайте, любезный Исаак Фганцевич, не спгашивайте! Какое уж сейчас здоговье. Я всю жизнь отдала Коллегии. Гогю на габоте, буквально гогю! – Розалия затянулась папиросой.

– О, да! Понимаю вас, как никто другой. – Исаак Францевич помахал ладонью, разгоняя дым. – Мне, кстати, намедни посоветовали новое средство от подагры.

Розалия скривилась.

– Ох уж эти новомодные пилюли! Негодяям аптекагям только бы деньги тянуть со стгаждущих.

– Нет‑нет, вы не поняли! Это рецепт народной медицины. Что называется, дёш‑шево и сердито.

– Ох уж эти мне нагодные сгедства, – всё так же недоверчиво проговорила Розалия.

Но тем не менее склонила голову набок, приготовившись слушать.

Меня не интересовало лечение подагры никакими средствами. Я вышел из‑за стеллажей и отважно направился к столу.

– Представьте себе, – продолжил говорить Исаак Францевич, – вы берёте самый обыкновенный капустный лист…

– Прошу прощения.

Обернувшиеся ко мне Розалия Сигизмундовна и Исаак Францевич посмотрели так свирепо, что тут же стало ясно: о прощении можно не мечтать. Что может быть интереснее разговора о подагре? И что может вывести из себя старых, заслуженных сотрудников надёжнее, чем неуёмный молодой коллега, мешающий интересному разговору?

– Вы ещё здесь? – прошипела Розалия.

– Как видите. Будьте любезны, подскажите мне, где искать нужные документы. Или, быть может, у вас есть картотека? Если бы я понял, по какому принципу вы размещаете архивные папки, то мог бы сам…

– Кагтотека⁈

Розалия всплеснула руками. Посмотрела на Исаака Францевича с таким оскорбленным видом, как будто я предположил наличие в архиве опиекурильни. Исаак не подкачал – уставился на меня так же негодующе. А Розалия продолжила:

– Вы, любезный, куда пгишли, по‑вашему? Вам тут что, публичная библиотека? Или, быть может, склад вещей, забытых на вокзале?

– Возможно, я не так выразился. Мне не нужна картотека как таковая, а нужно всего лишь понять, по какому принципу вы размещаете на полках документы. Ведь какой‑то порядок вы при этом соблюдаете?

– Газумеется! Как же можно не соблюдать?

– Ну так расскажите мне…

– Вы что, собигаетесь учить меня габотать? – перебила Розалия. От ярости она начала багроветь. – Я, к вашему сведению, занимаю должность начальницы агхива дольше, чем вы живёте на свете! Но почему‑то не позволяю себе являться в ваш кабинет и учить габотать вас. Исаак Фганцевич! Скажите, мыслимое ли это дело?

– Я вовсе не… – начал было я.

– Соверш‑шенно немыслимое, Розалия Сигизмундовна! – горячо поддержал подругу Исаак. – Смею заметить, эта молодёж‑жь безобразнейш‑шим образом распоясалась. К нам в бухгалтерию тож‑же еж‑жедневно являются – и учат, и учат…

– Розалия Сигизмундовна! – я повысил голос. – Повторяю ещё раз: документы нужны мне для проведения расследования. Будьте любезны предоставить их согласно предписанию. Это, в конце концов, ваша прямая обязанность.

Баба‑яга вдруг расплылась в ядовитой улыбке.

– Смею завегить, любезный, я ни на миг не забываю о своих служебных обязанностях! И вам не советую. – Она придвинула к себе лист с предписанием и знакомым жестом сдвинула на нос очки. – Так‑так. Что же мы тут видим? Для пговедения гасследования… Пгошу пгедоставить… Но тут нет ни слова о том, какие именно документы вам нужны! – Розалия торжествующе посмотрела на меня. Сунула лист Исааку. – Исаак Фганцевич, взгляните! Быть может, это меня подводит згение и мне нужны новые очки? Быть может, где‑то здесь написано «Пгошу пгедоставить накладную за номегом сто семнадцать дробь шесть от двадцатого мая сего года»?

– Нет, – объявил Исаак, – ничего подобного тут не сказано.

– И чего же вы, спгашивается, хотите? – Розалия, опершись руками о край стола, уставилась на меня. – Молчите? Так я отвечу за вас: вы сами понятия не имеете, что вам нужно!

– Я этого никогда и не скрывал, – окончательно разозлился я. – Да – я не знаю, какие документы могут мне помочь в расследовании. И прошу хотя бы разъяснить мне принцип, по которому…

– Пгинцип⁈ – снова взвилась Розалия. – Я габотаю в агхиве тгидцать лет! А вы хотите, чтобы я за пять минут гассказала вам обо всех тонкостях? Вы считаете, что наша габота столь пгимитивна⁈

Эта старая карга обладала какой‑то уникальной способностью выворачивать слова собеседника наизнанку. Я понял, что сейчас взорвусь, и никакой Захребетник меня не удержит. Тем более что он и сам уже кипел от негодования. Но тут, после быстрого осторожного стука, вдруг распахнулась дверь, и в архив заглянул Мефодий.

– Доброго дня, Розалия Сигизмундовна, – Мефодий кротко поклонился. – О, Исаак Францевич, рад приветствовать! Как здоровье супруги?.. Прошу прощения за вмешательство, но нам с Константином Львовичем срочно нужен Михаил Дмитриевич, по крайне важному делу.

Мефодий уставился на меня, кивая и подмигивая одновременно. Что означает эта пантомима, я понятия не имел, но стоило признать, что появился Мефодий вовремя.

– Иду, – выдохнул я.

На пороге управление телом перехватил Захребетник.

– I’ll be back! – обернувшись к Розалии и Исааку, грозно рыкнул он – почему‑то по‑английски.

И в качестве последнего прости оглушительно хлопнул дверью.

– Что случилось? – спросил я, направляясь к лестнице. – Что там ещё за пожар?

– Ровным счётом ничего, – Мефодий улыбнулся. – Никаких пожаров, Михаил, боже упаси! Просто вы с Розалией Сигизмундовной такой крик подняли, что у нас в кабинете стёкла зазвенели. Косте‑то, как обычно, всё трын‑трава, только бы зубоскалить. Давай, говорит, Мефодий, ставки делать, на которой минуте Розалию со злости паралич хватит! А я вот не выдержал, решил вмешаться. Сильвестр Аполлонович твоим поведением в последнее время и так недовольны. И, думаю, ежели ты сейчас Розалии Сигизмундовне неприятностей наговоришь, то вовсе быть беде. Эта дама не из тех, кто обиды прощает, а на тебя давно зуб точит из‑за Аркадия Теодоровича. За любой повод будет хвататься, чтобы из Коллегии выжить.

Мефодий грустно посмотрел на меня.

Такая забота меня тронула. Мефодий ведь не знает, что я нахожусь под покровительством Корша и буду, пожалуй, последним человеком в Коллегии, которого сумеет выжить отсюда кто бы то ни было.

– Да уж, – вздохнул я. – Розалия Сигизмундовна – интриганка ещё та… Спасибо, что вмешались, Мефодий Ильич.

– Совершенно не за что, Михаил, – Мефодий потрепал меня по плечу. – Я ведь тоже когда‑то был начинающим служащим. И помню, как важна бывает своевременная поддержка старшего товарища… Вот что! – Он вдруг поднял палец. – Я сейчас подумал – быть может, тебе в гости ко мне зайти?

– Да ну что вы, Мефодий Ильич. Мне, право, неудобно…

– Брось, Миша. Никаких неудобств. Знаешь что, приходи прямо сегодня! Супруга обещала к ужину какой‑то необыкновенный пирог с крольчатиной.

– Я и не собирался в гости…

– Ай, да долго ли холостяку собраться? Ботинки почистил, вот тебе и готов. Вот когда женишься, там уж, конечно, другая история будет. Этот галстук к этой рубашке не идёт, этот жилет истрепался весь, эту шляпу положи на место, я вот тебе сейчас другую дам… Эх. – В глазах Мефодия мелькнула мимолётная грусть, но он быстро взял в себя в руки и встрепенулся. – Одним словом, Михаил, отказа я не приму! Добро пожаловать нынче вечером ко мне.