– Спасибо.

Ловчинский улыбнулся. Как мне показалось, с облегчением. Видимо, несмотря на показную беспечность, он всё же переживал – не знал, как я отнесусь к известию о его романе с Норд.

– Кстати, – вспомнил Колобок. – Приходил ко мне на днях один, приносил информацию по старому делу. И обмолвился, между прочим, что около недели назад в руках некоей графини, когда она собиралась на бал, взорвался некий амулет. Сообщать об этом нам графиня почему‑то не стала. И вообще никому не сообщила, домашним и прислуге было велено молчать. Но мой человек об инциденте всё же узнал. Твоя дама сердца, Володя, ни о чём подобном тебе не рассказывала?

Ловчинский покачал головой.

– Нет. Ничего такого не припомню.

– Обычные сплетни, – предположил Цаплин. – Чем ещё прислуге заниматься, если не господам кости мыть?

На том и порешили. Разговор перекинулся на служебные дела. Засиделись мы с коллегами до самой ночи и разошлись чрезвычайно довольные.

А в понедельник утром, когда я пришёл на службу и собирался пройти в здание управления, меня окликнули.

– Господин Скуратов!

Я оглянулся. Ко мне быстрой походкой, прячась от весеннего ветра за воротником пальто, приближался Алибасов – администратор Оперного театра.

– Доброе утро, господин Скуратов! А я вот в карете сижу, вас поджидаю. Внутрь меня не пустили‑с. Сказали, что без пропуска нельзя.

– Зачем поджидаете? – удивился я. – Дело об убийстве передано в полицию. Обратитесь к господину Кошкину.

– Ах, я не об этом деле.

– О, боже, – вздохнул я. – И что же у вас в театре на сей раз случилось? Неужто Отелло задушил Дездемону?

Алибасов всплеснул руками.

– Вам бы всё шутить, Михаил Дмитриевич, а у нас спектакли срываются! Выслушайте меня, прошу.

– Что ж, идёмте. Я прикажу охране оформить пропуск.

Я взялся за ручку двери. Алибасов перехватил мою руку.

– О, нет, Михаил Дмитриевич! Дело это чрезвычайно деликатное. Мне бы не хотелось, чтобы вы принимали в нём участие официально. Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы согласились рассмотреть его, так сказать, в частном порядке.

Алибасов потёр друг о друга кончики пальцев, будто пересчитывая деньги.

– Я не занимаюсь частным сыском, господин Алибасов, – отрезал я. – Если у вас есть что сообщить Государевой Коллегии официально, милости прошу. Если же нет, честь имею.

– Но поймите, Михаил Дмитриевич, вопрос чрезвычайно деликатный! В этом деле замешана дама!

– Простите мне мой цинизм, Филипп Филиппович, но если в дела, касающиеся Государевой Коллегии, замешиваются дамы, то это проблемы дам. В последний раз спрашиваю, вы идёте?

– Иду.

Алибасов понурился и вслед за мной прошёл в управление.

«Молодец, – одобрил мои действия Захребетник. – С такими, как этот тип, ухо надо держать востро. Оглянуться не успеешь, как втянет в какую‑нибудь аферу».

Пока охрана оформляла на Алибасова пропуск, пока его проверяли на одержимость и прочее, рабочий день начался, и все мои коллеги уже собрались в кабинете.

На Алибасова они посмотрели с интересом, но вопросов задавать не стали.

– Вам, Миша, вероятно, будет удобнее беседовать в переговорной комнате, – сказал Цаплин.

– И в самом деле, – вспомнил я. – Спасибо, Игорь Владимирович!

За время моего отсутствия по распоряжению Корша на нашем этаже оборудовали несколько переговорных комнат – как сказал Цаплин, «для проведения деликатных бесед». Корш был уверен, что такие помещения нам пригодятся, и оказался прав. Я вместе с другими сотрудниками не уставал радоваться предусмотрительности нового начальства.

– Слушаю вас, – сказал я Алибасову, дождавшись, пока он усядется за стол.

Алибасов вздохнул.

– Ох, Михаил Дмитриевич. Вот не захотели вы в частном порядке решить вопрос, а теперь уж я и не знаю, как это всё изобразить‑то. Видите ли: Людмила Сильвестровна в больнице.

– Людмила Сильвестровна? – переспросил я.

– Госпожа Пряхина, – пояснил Алибасов. – В тот вечер, когда застрелили Ленского, она пела Татьяну. И прибежала потом к вам якобы с признанием, что убийство произошло из‑за неё. Припоминаете?

Я кивнул.

– Да, теперь вспомнил. И что же? При всём моём сочувствии Людмиле Сильвестровне, я не врач и помочь ей не могу.

– Можете, Михаил Дмитриевич, ещё как можете! Тут, понимаете ли, какая штука. Людмила Сильвестровна в этом, конечно, не сознается даже под страхом смертной казни, но я уверен, что дело в амулете.

– В каком ещё амулете? – Я почувствовал, что начинаю злиться. – Господин Алибасов, говорите толком, у меня мало времени! Бытовых амулетов разного рода – десятки. Если Людмила Сильвестровна, вопреки инструкции, решила воспользоваться амулетом, чтобы прямо на себе отгладить платье, предупреждаю сразу: вы пришли не по адресу.

– Нет‑нет, Михаил Дмитриевич. – Алибасов подался ко мне. – Никакой глажки, о чём вы! Я говорю об амулете, придающем красоту и молодость. Уверен, для вас не секрет, что некоторые дамы используют подобные.

– Для меня не секрет. Хотя полагаю, что дамы, о которых вы говорите, не очень‑то спешат рассказывать всем и каждому, что они используют амулеты.

– Именно, Михаил Дмитриевич, именно! Оттого и Людмила Сильвестровна упорно молчит. Она даже мне не сказала, каким образом попала в больницу, я узнал это от горничной. Амулет взорвался прямо в руках госпожи Пряхиной. Осколками ей посекло лицо. Хорошо, что хотя бы глаза не задело.

– Амулет взорвался? – Я припомнил рассказ Колобка и нахмурился.

– Да‑да, именно так! Сегодняшний спектакль мы вынуждены отменить. Через неделю раны на лице Людмилы Сильвестровны затянутся. Мы наложим грим; если понадобится, магическую маску, и на сцену госпожа Пряхина выйдет. И всё бы ничего, если бы я не был уверен: она будет продолжать пользоваться амулетами и дальше. И не только она. Подобные амулеты используют многие актрисы. И я, знаете ли, не готов в один прекрасный день лишиться половины труппы. На каждую солистку маску накладывать – эдак и разориться недолго.

– А обходиться без амулетов ваши актрисы не могут?

– Ах, ну что вы! – Алибасов всплеснул руками. – Вы знаете, сколько лет Людмиле Сильвестровне?

– Представления не имею.

– Ну и слава богу. Узнаете – ужаснётесь. И почти все наши солистки недалеко от неё ушли.

Я приподнял брови.

– Прошу прощения, но что‑то не могу взять в толк: что вам мешает заменить Людмилу Сильвестровну и прочих её ровесниц другими певицами, молодыми и красивыми? Неужели нет равных по таланту?

Алибасов скривился.

– Да есть, как не быть. Талантами, как известно, земля русская не оскудеет. Разумеется, есть не менее и даже более талантливые певицы. Но поймите, Михаил Дмитриевич: театр живёт по своим законам. Людмилу Сильвестровну привёл когда‑то в театр сам Иван Васильевич! Госпожа Пряхина дружна с его женой. И отобрать у нашей примы партии, которые она исполняет вот уж тридцать лет… – Алибасов покачал головой. – Это немыслимо, поверьте. На такое Иван Васильевич не пойдёт никогда. Умоляю вас, Михаил Дмитриевич! – Алибасов прижал руку к сердцу. – Разберитесь, что не так с этими чёртовыми амулетами! Покуда у нас все актрисы не оказались на больничной койке или, страшно сказать, вовсе там, откуда не возвращаются. Я разговаривал с врачом, он сказал, что Людмиле Сильвестровне повезло. Амулет она на себя не надела, а только лишь собиралась надеть.

Я развёл руками.

– Увы. Я бы и рад вам помочь, но для того, чтобы мы приняли это дело к рассмотрению, необходимо заявление госпожи Пряхиной. Без него начать расследование я не могу. А заявления, если правильно понимаю, нет и не будет.

– Не будет. Уговорить Людмилу Сильвестровну я не сумею. – Алибасов понурился было, но тут же вскинулся. – Но, Михаил Дмитриевич! Быть может, так сказать, неофициально? Не давая этому делу ход по инстанциям? Подумайте, ведь это и на ваше ведомство бросает тень! Амулеты, как известно, поступают в продажу с разрешения Государевой Коллегии. И ежели с ними что‑то не так – ясно, с кого за это спросят.