Я надел халат, взял костыль и вышел в коридор. И тоже различил странно звенящий, чуть слышный звук.

– У нас в комнате громче, – сказал Лука.

Он взял меня за рукав и повёл по коридору.

За дверью рядом с моей комнатой знакомо храпел Зубов. Детей разместили в комнате, которая находилась справа от зубовской. И чем дальше мы шли, тем громче становился звон.

«Из самых дальних комнат идёт», – определил Захребетник.

«Да я уже понял. Что это?»

«Представления не имею. Но руки тому, кто это делает, оторвал бы. Хуже соседского перфоратора».

Мы с детьми и Принцессой остановились в самом конце коридора. Звук доносился из‑за этих дверей – отвратительно однотонный, то усиливающийся, то ослабевающий.

Я поднял руку, собираясь постучать.

– Стойте! Стойте! – долетело вдруг до нас.

К нам спешил вчерашний лакей с бакенбардами. В руках он держал большой кувшин для умывания.

– Туда сейчас нельзя, ваше благородие! – Подойдя ближе, лакей понизил голос.

– Почему нельзя? Что это за комната?

– Это барина покои, Николая Теодоровича. А это – барыни, – лакей указал на соседнюю дверь. – Они промежду собой соединяются. Я вот им воду принёс, умываться.

Лакей поставил кувшин на пол.

– А чего же не заходишь? – удивился я.

– Покамест нельзя. Слышите? – Лакей поднял палец.

– Да ещё бы не слышать, – проворчал я. – По всему дому разносится. Что это?

– Это барыня в специальный струмент дудят, тот звенит, а барин митируют.

– Чего‑чего?

– Митируют, – повторил лакей.

«Медитируют, видимо, – перевёл Захребетник. – Интересный у Зубова папенька! Ты как хочешь, Миша, а в комнату зайти надо. Он ведь там, небось, ещё и позы соответствующие принимает. Я б на прасариту падоттанасану в исполнении уездного помещика посмотрел!»

Между тем прислушивающийся к звуку лакей поднял палец.

– Во! Кажись, всё. Сейчас умолкнет.

И скоро звук действительно прекратился.

Уфф! Мне показалось, что аж дышать легче стало. А довольный своими провидческими способностями лакей постучал в дверь.

– Умываться, барин! – доложил он.

– Входи, – донёсся из комнаты женский голос.

Когда лакей открыл дверь, мы с детьми, не сговариваясь, переместились так, чтобы нас не было видно, но можно было заглянуть в комнату. Я увидел крупного, косматого мужчину, сидящего на полу на сплетённом из соломы коврике.

Перед ним стояла черноволосая сухопарая женщина, энергично махнувшая лакею рукой. Она была одета в чёрный шёлковый костюм: широкие брюки и длинная свободная рубашка. Женщина стояла к нам спиной. Я подумал, что нам повезло: если бы стояла лицом, остаться незамеченными не получилось бы.

– Вода хорошая? – спросила женщина. – Не как в прошлый раз?

Говорила она низким, свистящим голосом.

«Хорош‑шая», «Прош‑шлый.».

Судя по тому, как съёжился лакей, если бы вода оказалась не хорошей, ему бы сильно не поздоровилось.

– Что вы, барыня, – забормотал мужик. – Нешто мы не понимаем? Добрая вода, какую требовали. Не горячая, не холодная.

Он закрыл за собой дверь.

– Кто это? – шёпотом спросила Леночка. – Почему у тёти штаны, как у мужчины?

– Не знаю, – уклончиво ответил я. – Нас этой тёте пока не представили… Так, ну всё. Берите Принцессу и ступайте на двор, поиграйте – пока к завтраку не позвали.

К завтраку нас позвали через полчаса. Зубов к тому времени успел подняться, и в столовую мы пришли все вместе, с детьми и Принцессой.

Леночка держалась за мою руку. Когда мы вошли и остановились в ожидании процедуры знакомства, она попятилась и придвинулась ко мне. Неудивительно: зубовский папенька вблизи выглядел ещё внушительнее, чем от двери спальни.

Густые космы, рыжие с сединой, падали ему на плечи, сливаясь в районе скул с такими же рыжими бородой и усами. В этой копне не видно было даже рта, от лица остались только глубоко посаженные серые глаза. Папаша сидел на высоком резном стуле. Рядом с ним стояла черноволосая женщина, которую мы видели в спальне. Шёлковый костюм она сменила на чёрное шёлковое платье.

– Доброго утра, папенька, – сказал Зубов. – Разрешите представить: друг мой, Скуратов Михаил Дмитриевич. Коллежский асессор. А это детишки его.

Мы с Лукой поклонились. Леночка неумело, но старательно сделала книксен.

– А это папаша мой, Николай Теодорович Зубов, – продолжил Григорий. И вопросительно уставился на женщину, стоящую рядом с папашей.

Но представлять спутницу Зубов‑старший не спешил. Вопросительного взгляда сына он, кажется, не заметил.

– Прибыл, значит, – неодобрительно глядя на Григория, обронил он. – Ни с того ни с сего, как снег на голову. В карты продулся? На дуэли пристрелил кого не следовало? Или морду набил кому не надо?

– Обижаете, папенька, – оскорбился Григорий. – Просто не навещал вас давно. А тут отпуск у меня случился – дай, думаю, заеду погостить. Тем более что и Мише доктора велели свежим воздухом дышать. После ранения, для поправки здоровья.

– Ах, и в самом деле! – взглянув на мой костыль, всплеснула руками женщина. – Вам, должно быть, трудно стоять, Михаил Дмитриевич. Присаживайтесь скорее.

Она захлопотала, усаживая меня к столу. Говорила женщина по‑прежнему как будто присвистывая, но голос звучал куда мягче, чем во время беседы с лакеем. Сейчас он словно патокой тёк.

Дети поспешили занять места рядом со мной, Зубов с заметной неохотой подсел к папеньке. Кажется, перед родителем он робел, хоть и старался этого не показывать.

– Угощайтесь, Михаил Дмитриевич, – тяжело обронил Николай Теодорович. – Как говорится, чем бог послал. Кушайте, не стесняйтесь. Только вот вина мы не пьём. Ни к обеду, ни к ужину не подадут. Не обессудьте.

Зубов закашлялся.

– Ни к обеду, ни к ужину? – изумился он. – Да вы ли это, папенька? А как же стопочку перед горячим для аппетиту?

Папенька покачал головой и веско проговорил:

– Осуждаю.

– Николай Теодорович продолжает увлекаться тибетскими техниками, дарующими здоровье и долголетие, – проворковала спутница папеньки. – Употребление алкоголя для него неприемлемо! Неужели ты не помнишь, Гришенька?

Зубов закашлялся ещё сильнее.

– Гришенька? – обалдело переспросил он.

– Ну, конечно! Мы же знакомились, когда ты приезжал в прошлый раз. Меня зовут Римма Романовна. – Женщина заглянула Зубову в глаза и растянула губы в улыбке. – Я тут неподалёку снимала дачу, мы с твоим папенькой встретились, когда он прогуливался по окрестностям в надежде избавиться от мигрени. Я помогла Николаю Теодоровичу одолеть этот недуг, и он чрезвычайно заинтересовался моими умениями.

– Э‑э‑э, – промычал Зубов ещё более озадаченно. – Папенька? Мигренями? Да у него мигреней отродясь не бывало! Даже с похмелья. Он мне сам рассказывал, что вся наша зубовская порода такая.

– Я не пью! – возмутился Николай Теодорович и стукнул кулаком по столу.

На подносе тонко зазвенели чайные чашки. Леночка ойкнула.

– Ну конечно, мой дорогой, – проворковала Римма Романовна и погладила зубовского папеньку по плечу. – Гриша просто забыл об этом. Ведь так? – Она посмотрела на Зубова.

– Гхм… – кашлянул тот.

– Ну, вот! – очаровательно улыбнулась Римма Романовна. – Я и говорю. Да что же вы не кушаете? Вот, пожалуйста: овсянка! Хлебушек из отрубей. Постное масло, зелень. Редиска, сельдерей. Кушайте на здоровье!

Зубов взял из хлебной корзинки серый ломоть и озадаченно на него уставился.

Лука зачерпнул ложку каши. Попробовал, поморщился и прошептал мне на ухо:

– Ужасно невкусная!

Я, отведав каши, согласился: в неё не добавили даже соли, не говоря уж о сахаре.

– Я бы съел яичницы с беконом, – объявил Зубов.

– Что ты, Гриша! – Римма Романовна всплеснула руками. – Сало? Жирную копчёную свинину? Ни в коем случае, это натуральный яд! Нет‑нет, и не проси. Вот, скушай лучше сельдерею.