Паренёк оказался прав, наше шествие по старому городу произвело фурор.

Впереди шагал Юнус, гордый как лев. За ним я. А рядом со мной, не удостаивая взглядом шарахающихся ишаков, величаво плыла Принцесса. На почтительном отдалении бежала стайка мальчишек и восторженным шёпотом передавала друг другу, что русский бей привёз с собой из Сибири медведя.

«Ты гляди, какое этой лохматой уважение, – ухмыльнулся Захребетник. – В прежние времена местные собак ни в дома, ни в лавки не пускали. Собачье дело – двор охранять, она животное нечистое. Вот кошка – иное дело».

«Может, это потому, что Принцесса не похожа на местных собак? – предположил я. – Мальчишки говорят, что это сибирский медведь».

«Может быть. А может, уже и досюда мода добралась, дорогие собаки стали предметами роскоши, которыми перед соседями хвастаются. Но на всякий случай будь готов к тому, что в лавку тебя с ней могут не пустить».

«Ничего. Чтобы почуять магию, Принцессе не обязательно утыкаться в неё носом».

Садык‑бай, торговец металлом, оказался человеком старого уклада. Увидев на пороге лавки меня в сопровождении Принцессы, он окаменел лицом. В торговце явственно боролись опаска прогонять потенциального покупателя, явно не бедного, и нежелание пускать в лавку Принцессу.

– Не волнуйтесь, уважаемый, – поспешил успокоить торговца я. – Внутрь собака не пойдёт, полежит у порога.

Принцесса, в подтверждение моих слов, немедленно плюхнулась на землю у входа. Садык‑бай выдохнул и приветливо заулыбался.

Лавка его была утыкана разновеликими весами – от аптекарских до таких, на которых можно взвешивать арбузы.

Торговые книги Садык‑бей содержал в идеальном порядке. Судя по документам, Рахимов закупал у него серебро в слитках. Платил он без задержек, а торговался долго и с удовольствием – «как уважаемый человек», уточнил Садык‑бай с ноткой ностальгии.

Я незаметно осмотрел лавку через «регента» и не увидел ни следа нефритовых эманаций. Принцесса мой вывод косвенно подтверждала – безмятежно лежала на пороге.

«Чисто, – согласился и Захребетник. – Идём дальше».

При посещении Исмаила‑ходжи, торговца камнями, вышел конфуз. Он, в отличие от Садык‑бая, оказался человеком прогрессивным. Позволил Принцессе войти в лавку и лечь возле низкого стола, где разложил перед нами товар: бирюзу, лазурит, сердолики. Рахимова Исмаил‑ходжа помнил, отзывался о нём с уважением, а узнав о смерти, театрально всплакнул.

Осложнение появилось из‑под прилавка – рыжее, наглое и хвостатое. Кот Исмаила‑ходжи, обнаружив в своих владениях Принцессу, в первый момент остолбенел от такой наглости. А затем выгнулся дугой и зашипел так, что в масляной лампе качнулось пламя.

Принцесса подняла на него взгляд. Я давно заметил, что кошки у неё особого интереса не вызывают – такая мелочь была, видимо, ниже её достоинства. Исключением стали Зита и Гита – очень большие кошки. А в сторону рыжего кота Исмаила‑ходжи Принцесса широко, со вкусом зевнула, продемонстрировав два ряда великолепных зубов, и отвернулась.

Такого оскорбления кот не вынес. Он взвыл дурным голосом, взметнулся из‑под прилавка вверх, на стол, и смахнул хвостом поднос с камнями.

Камни градом застучали по полу, раскатываясь по всем углам.

– О, Аллах, за что ты послал мне этого сына шайтана? – взревел Исмаил‑ходжа. – Чтоб твоя шерсть выпала клочьями, а нос всегда чуял только вонючую рыбу! Чтоб твоя мать до конца дней своих мяукала на минарете! Чтоб твои когти превратились в глину! Клянусь Аллахом – я сниму твою поганую шкуру и продам как коврик для молитвы!

Исмаил‑ходжа сорвал с ноги войлочную туфлю с загнутым носом. Кот, очевидно, хорошо знал, что означает этот жест, так как в следующее мгновение исчез за открытым окном.

Исмаил‑ходжа заломил руки. Юнус согнулся пополам от хохота, а Принцесса посмотрела на меня с сочувствием.

«И с этими безмозглыми существами тебе приходится работать?» – прочитал я в её глазах.

Следующие четверть часа мы всей компанией ползали по лавке, собирая раскатившиеся камни. Захребетник веселился так, что у меня звенело в голове. Но «регент» и здесь ничего не показал.

«Идём в караван‑сарай, где останавливался Рахимов», – вздохнул я.

Караван‑сарай оказался заведением солидным: чистый двор, крепкие ворота, у коновязи под навесом – сытые ишаки и лошади.

Хозяин Касым‑бай, необъятный мужчина в цветастом шёлковом халате, услышав, что Рахимов погиб, прижал ладони к груди.

– Какой гость был! Вай, какой прекрасный гость! Тихий, спокойный. Чай пил, на счётах считал, бумажки писал, как стемнеет – спать ложился.

– А ещё что‑нибудь вы можете о нём рассказать? – без особой надежды спросил я. – Быть может, приходил к нему кто‑то? Или сам он куда‑то наведывался?

Касым‑бай задумался.

– Чтобы приходили к нему, такого не помню. А сам он перед тем, как в столицу ехать, вечера проводил в чайхане «Южная звезда» – что у Кривого арыка. Я даже обижался: у меня кушанья хуже, что ли? У меня и повар из самого Коканда! А он говорил: не сердись, мол, Касым, это моя традиция. Я в самый первый раз, перед тем как в Москву с товаром податься, в той чайхане сидел. И всё тогда распродал удачно, и покупателями обзавёлся, и заказов набрал. С тех пор завёл привычку – каждый раз перед отъездом туда ходить. Ремесло наше, сам знаешь, какое рискованное. Традиции нарушать негоже, а то удача отвернётся.

– Угу, – пробормотал я. – А далеко эта чайхана?

– Да в том и дело, что не близко! Через два квартала базар обойти, потом ещё вдоль арыка. И ведь ходил же, соблюдал традицию. И поди ж ты – всё одно помер!

Касым‑бай печально покачал головой.

«Чуешь, Миша, чем пахнет?» – рассуждал Захребетник, пока мы обходили базар.

«Чую, что солнце скоро закатится, а информации у нас ноль, – проворчал я. – Рахимов запросто мог ходить в эту чайхану только для того, чтобы соблюсти „традицию“, которую сам себе придумал. Более суеверных людей, чем торговцы, – поискать».

«Э, нет! Пешком по жаре полгорода протопать – это тебе не счастливую монетку в карман положить. На сей раз мы на верном пути, вот увидишь».

Заведение оказалось из простых: помост над арыком, вытертые ковры, десяток стариков за неспешным чаем. Чайханщик, худой и забегавшийся, на Принцессу посмотрел с неодобрением, а на мои вопросы отвечал уклончиво.

Гостей у него много, всех не упомнишь. Его дело – кушанья подавать, а не людей разглядывать.

Зато Юнус, уяснив задачу и потолкавшись среди посетителей, вернулся с добычей.

– Вон, – шепнул он, указывая подбородком, – сидит дедушка Бабахан. Он здесь, говорят, с утра до ночи торчит, тридцать лет уже. Всё видит, всё помнит. За чашку чая расскажет, что было, а за деньги – ещё и то, чего не было.

Дедушка Бабахан оказался древним стариком в халате и чалме, латанных столько раз, что определить первоначальный цвет не взялся бы даже Цаплин в лаборатории. При виде монеты, которую я задумчиво перекатывал в пальцах, глаза старика вспыхнули.

Дальше начался торг, и управление перехватил Захребетник. Они с Бабаханом торговались так, словно речь шла как минимум о приданом ханской дочери.

Дед воздевал руки к небу и призывал в свидетели луну и звёзды, что такие воспоминания дёшево не отдаются, ибо память – единственное богатство бедного старика. Захребетник отвечал, что за такие деньги Бабахан должен вспомнить не только Рахимова, но и Тамерлана лично, и пересказать наизусть все его беседы с каждым из визирей.

Зрители за соседними дастарханами одобрительно цокали языками – им, должно быть, не часто доводилось наблюдать подобное представление.

Наконец сошлись. Монета исчезла в недрах халата, и дед, понизив голос, заговорил: