– О… – Глаза Шамаханской мечтательно затуманились. – Не в моих привычках хвастаться, но если вам нужно для дела… Это были драгоценности. Перстни, серьги, колье. Дивной красоты изумруды, рубины и сапфиры. Трёхрядное жемчужное ожерелье с алмазной подвеской в виде капельки. Парные золотые браслеты‑змейки. И бриллиантовая диадема! Её венчал бриллиант очень редкого оттенка, жёлтый. Он был великолепен.

При этих словах Шамаханской Норд бросила на меня быстрый взгляд. Я чуть заметно опустил веки – услышал, понял, продолжай.

– От таких подарков, конечно, легко потерять голову, – сочувственно сказала Норд. – Как женщина женщину, я очень хорошо вас понимаю.

– Я влюбилась без памяти, – подтвердила Шамаханская. – И безжалостно отвергла ради этого человека всех прочих кавалеров. Если бы знала тогда, чем это для меня обернётся!

– А чем это обернулось?

– Ах, мне тяжело вспоминать…

– Да‑да, конечно, это так ужасно! Выпейте воды.

Норд требовательно отвела руку в сторону и пощёлкала пальцами. Зубов налил воды из графина в стакан и подал ей – кажется, совершенно не задумавшись, с какой стати малознакомая девица взялась командовать в его доме.

Отпив воды из стакана, Шамаханская продолжила:

– Мы жили в прелестном особняке на Пречистенке. Он обожал меня, просто боготворил! Но его дети, увы… Это были просто дьяволицы в платьицах. Они и минуты не могли посидеть спокойно! Уже через какой‑нибудь час начинали вертеться. Вместо того чтобы выводить в прописях по десять строчек крючков, просили разрешения порисовать или почитать книгу. Когда я наказывала их и ставила в угол, они плевались жёваной бумагой. Однажды намазали клеем мой стул, и я прилипла к нему намертво. В другой раз они заперли меня в моей комнате, и я не могла выбраться. А слуги были с ними заодно! Проходя мимо запертой комнаты, они делали вид, что не слышат моих криков. Сечь этих мерзких девчонок розгами их папаша мне запретил. О, вы не представляете, сколько я натерпелась!

– Ужас, – поддержала Норд. – Невоспитанные дети – сущий ад.

– Да‑да! И однажды я не выдержала. Я бросила всё и убежала из этого дома куда глаза глядят.

Норд сочувственно покивала.

– Я от души вам сочувствую. Но, быть может, смогу вас утешить, сообщив, что господь покарал этого человека – так подло обошедшегося с вами? Вы говорите о бароне Дальвиге, ведь так?

Норд сказала это, постаравшись скрыть торжество в голосе, но глазами в собеседницу так и впилась. Шамаханская вздрогнула и побледнела.

– Н‑нет, – севшим голосом пробормотала она. – С чего вы взяли? Я никогда даже не слышала это имя…

– Вращались в высшем свете и не слышали имя барона Дальвига? – Норд прищурилась.

– Нет. – Шамаханская взяла себя в руки и категорически заявила: – Не слышала! Хотя, быть может, просто не помню. Я, в конце концов, не обязана запоминать всех, с кем знакомилась.

– Действительно, – вмешался я. – Чего ты, Маша, так насела на Римму Романовну? Она и впрямь не обязана помнить всех своих знакомых. К тому же это было давно, год назад. Верно?

– Верно, – машинально подтвердила Шамаханская. Но тут же спохватилась: – Хотя нет, конечно, что это я говорю? Это было не год назад, а три! А быть может, четыре или пять. Ах, у меня отвратительная память на цифры.

Норд снова бросила на меня взгляд и притворно вздохнула.

– Что ж, очень жаль, что вы не помните этого человека. Я хотела рассказать вам об одной пренеприятной истории, которая произошла с ним год назад. Но если вам неинтересно…

– Мне интересно! – заявил Зубов. – Рассказывайте.

– Извольте. Год назад в дом барона Дальвига гувернанткой к двум его дочерям устроилась некая Ираида Яковлевна Кунц. Барону и его жене она показалась чрезвычайно приятной барышней, и чем дальше, тем всё больше супруги к ней привязывались. Но дети, девятилетние девочки‑близнецы, гувернантку невзлюбили с первого взгляда. Они уговаривали родителей её прогнать, но те были непреклонны. И тогда девочки принялись шпионить за гувернанткой. Они подглядывали за ней при каждом удобном случае и однажды увидели, как гувернантка добавляет в чай отцу и матери какие‑то капли. Девочки подняли крик. Родители им не верили и не хотели слушать, но девочкам повезло – в доме в тот день гостила супруга московского градоначальника. С её дочерью несколько лет назад произошла нехорошая история, связанная с наведением порчи. Дама заподозрила неладное и настояла на том, чтобы Дальвиги пригласили представителя Государевой Коллегии, некоего господина Цаплина. Вам не доводилось слышать о таком?

Я покачал головой.

– Нет, увы. Никогда не слышал.

– Да как же… – начал был Зубов, но я украдкой показал ему кулак, и он замолчал.

Шамаханская на меня, к счастью, не смотрела.

– Нет, – отрезала она. – Мне никогда не доводилось встречаться с представителями Государевой Коллегии! И я более не желаю слушать этот вздор.

– Всё‑всё, я почти закончила, – заверила Норд. – Вообразите только: оказалось, что эта гувернантка добавляла хозяевам в чай приворотное зелье, заставляющее их привязываться к ней. Но она действовала хитро! Добавляла его совсем по чуть‑чуть, микроскопическими дозами. Распознать содержание в питье магии можно было, только проведя специальное исследование. И господин Цаплин сделал это. Вина гувернантки была доказана, её собрались арестовать, но не тут‑то было! Оказалось, что эта оборотистая дама, воспользовавшись суматохой, бежала, а заодно прихватила с собой драгоценности баронессы Дальвиг. В числе прочего алмазную диадему, увенчанную редким жёлтым бриллиантом. Почему, собственно, во время вашего рассказа я и подумала, что вы говорите о семействе барона.

– Нет, я же сказала, – взвилась Шамаханская. – Ни о каком бароне Дальвиге я никогда не слышала! А диадема… Да мало ли на свете диадем?

– Действительно, – поддержал Шамаханскую я.

Норд посмотрела на меня недоумённо.

– Это очень интересная история, Маша, – с нажимом сказал я. – Но, право, мне кажется, что твои расспросы утомили Римму Романовну.

– Да‑да, – Шамаханская посмотрела на меня с благодарностью.

Норд, сама того не ведая, применила к Шамаханской классическую схему ведения допроса: злой следователь и добрый следователь. Сама стала злым, а я поспешил взять на себя роль доброго. И Шамаханская повела себя так, как ведут все подследственные: Норд возненавидела, а ко мне прониклась симпатией.

– У меня болит голова, – объявила Шамаханская. – Я, пожалуй, прилягу. Была рада познакомиться, сударыня, но боюсь, что больше мне нечего вам рассказать.

– Но… – начала было Норд, попытавшись встать.

– Нечего – значит, нечего. – Я схватил её за руку и заставил сесть на место. – Прошу вас, Римма Романовна, простить моей сестре её настойчивость. Более она не будет утомлять вас расспросами.

Шамаханская милостиво кивнула и удалилась.

– Ну и что это значит⁈ – зашипела сквозь зубы Норд. – Вы, Михаил Дмитриевич, обещали мне позволить уличить преступницу! Вы что, не поняли? Это она была гувернанткой, похитившей драгоценности! И диадему, и жемчужное ожерелье с подвеской, и всё остальное, что с таким вожделением перечисляла.

– Да ну? – изумился Зубов.

– Ну, конечно! – Норд всплеснула руками. – Это же очевидно. Володя по моей просьбе проверил: на чёрном рынке всплывало кое‑что из похищенного, но выследить преступницу не удалось. Это она, Михаил Дмитриевич, я уверена!

– Да замолчите вы оба, – простонал я. – Всё я прекрасно понял. И тоже уверен, что это она, благодарю вас, Мария, за проделанную работу. Но вину Шамаханской нужно доказать, понимаете? А для этого поймать её за руку с драгоценностями и приворотным зельем. Прямо сейчас она не сбежит, ей нужно как минимум достать своё добро из тайника. Бдительность её, надеюсь, мне удалось усыпить. Шамаханская уверена, что время пока есть – мы ведь не побежали в полицию, а значит, не догадываемся, кто она такая. Нам с Григорием скоро нужно будет уехать. А вы, Мария, слушайте меня внимательно.