Людмила Сильвестровна прижала к необъятной груди полную белую руку и метнула на меня пламенный взгляд.

– Да‑да, – заверил я, – безусловно, я это понимаю. Продолжайте. Так что там насчёт Левашова и Совинова?

– У меня был роман с обоими, – пылая щеками, объявила Людмила Сильвестровна. – И с Сергеем Яковлевичем, и с Леонидом Витальевичем.

– Что‑о⁈

Дверь гримёрки снова распахнулась. На пороге возник разгневанный Совинов.

– Госпожа Пряхина, что вы несёте⁈ Я женатый человек!

– Но привечать молодых поклонниц вам это совершенно не мешает! – Людмила Сильвестровна шагнула к Совинову и отвесила ему пощёчину. – Леонид Витальевич, вы негодяй! Вы хотите сказать, что между нами ничего не было?

– Лишь однажды! Тринадцать лет назад! – крикнул Совинов, воздевая руки к небу.

После чего схватился за горло и закашлялся.

На столике в гримёрке среди прочего стоял графин с водой. Пока Совинов кашлял, Людмила Сильвестровна извергала на его голову проклятия, а я наливал воду из графина в стакан, появился Алибасов. Во время истерики Людмилы Сильвестровны он как‑то незаметно испарился.

К моему удивлению, Алибасов привёл с собой буфетчика – мужчину в белом фартуке и колпаке, которого я уже видел мельком.

– Людмила Сильвестровна, дорогая, – бархатным голосом обратился буфетчик к актрисе. – Ну что вы, право, разве можно так волноваться? У вас испортится цвет лица. Прошу, идёмте со мной. Я приготовлю для вас чай по рецепту царицы Клеопатры.

Людмила Сильвестровна снова заломила руки.

– Ах, нет! Какой ещё чай, о чём вы говорите, Фома Андреевич! Неужто не видите, в каких расстроенных нервах я нахожусь?

Однако минуту спустя актриса сменила гнев на милость. Алибасов перекрестил спину уводящего её буфетчика.

– Дай бог здоровья!.. Фома Андреевич – подлинное наше спасение. Ежели у актёров истерики, непременно его зовём. Великолепно действует, особенно на дам.

– Я, кажется, просил вас, Филипп Филиппович, не допускать сюда посторонних, – сухо сказал я.

И посмотрел на Совинова. Тот густо покраснел.

– Только не подумайте, господин Скуратов, будто я специально подслушивал! Просто моя гримёрная находится прямо за перегородкой, а эта истеричка так громко кричала… Вы на моём месте, полагаю, тоже не сдержались бы, если бы ваше имя пытались опорочить.

– Вы хотите сказать, что слова госпожи Пряхиной – ложь?

– Абсолютная! Фантазии стареющей кокотки.

– И в отношении господина Левашова – тоже фантазии?

– Утверждать не берусь, но полагаю, что так.

– Истинно так, – заверил Алибасов. – Уж я‑то знаю.

– Не сомневаюсь, – буркнул я. – И попрошу вас выйти, Филипп Филиппович. Коль уж господин Совинов здесь, я поговорю с ним. А вам буду чрезвычайно благодарен, если вы примете меры к тому, чтобы более нашему разговору никто не мешал.

– Не извольте сомневаться, господи Скуратов. Муха не пролетит!

Алибасов поклонился и вышел. Совинов посмотрел на меня.

– Ах, господин Скуратов, даже передать не могу, до чего я рад, что вы пришли в театр именно сегодня! Я более чем уверен, что вы в мгновение ока догадаетесь, кто стоит за этим кошмарным покушением.

– Покушением? – переспросил я.

– Бог мой, ну конечно! Убить хотели меня, это совершенно ясно. Подумать только – злоумышленнику и делать ничего не пришлось! Он просто‑напросто зарядил пистолет и спокойно поджидал, покуда Бомбардов выстрелит. О том, что стреляет Алексей Фёдорович отменно, здесь у нас только ленивый не знает.

– Ага, – приободрился я. – И почему же вас хотели убить?

Совинов ответил изумлённым взглядом.

– Да откуда же мне знать?

– Ну, вы ещё в самом начале беседы сказали, что это покушение на вас. Стало быть, предполагали, что кто‑то хочет вас убить?

Совинов трагически рассмеялся.

– О, господин Скуратов! Если бы вы только знали, что за змеиное гнездо укрывают эти стены! – он обвёл рукой тесное помещение гримёрки. – Здесь все завидуют всем и каждый ненавидит каждого! А в особенности, конечно, того, кто более всех талантлив и благодаря этому добился наибольшего успеха у публики. – Тут Совинов скромно потупил взор.

Я подумал, что если хитромудрый Алибасов выдавал пение Левашова за пение Совинова, не возбуждая при этом у публики ни тени сомнения, то, возможно, не так уж сильно отличался один талант от другого. Кому‑то из них просто‑напросто больше повезло. Но это мнение я, разумеется, оставил при себе.

– Относительно таланта понял, но давайте вернёмся к убийству. У вас есть конкретные подозрения, Леонид Витальевич?

– Конкретные? – переспросил Совинов.

– Ну, вы можете назвать фамилию человека, который желает вам смерти?

– Ах, да я же вам сказал! – Совинов всплеснул руками. – Они все мне завидуют! Абсолютно все.

– Но быть может, есть кто‑то, кто завидует больше других?

– Разумеется.

– И кто же это?

– О, вы могли бы и сами догадаться. Больше всех мне завидовал Левашов.

– Но Левашов мёртв, – напомнил я. – Не мог же он из зависти к вам подстроить собственное убийство?

– Н‑да, действительно…

Совинов глубоко задумался. А я вздохнул. Никаких конкретных подозрений у Леонида Витальевича, очевидно, не было. А «все» в подобных ситуациях приравниваются к «никто».

Истратив битых три часа, я вернулся к тому, с чего начал: убийство мог совершить кто угодно.

Совинова я отпустил. Оставшись в одиночестве, обвёл взглядом гримёрку покойного Левашова.

Н‑да, кажется, раскрыть это дело по горячим следам не получится. Придётся действовать так, как предписывал в подобных случаях циркуляр: тщательно исследовать подробности жизни покойного и пытаться вычислить, кто из окружения второго тенора мог желать ему смерти. Не сбрасывая, разумеется, при этом со счетов тот факт, что покушаться могли на Совинова…

Чрезвычайно запутанное дело. И привлекать к нему моих коллег, по всей видимости, придётся.

Я рассеянно рассматривал висящие на стене фотографии. Магическая маска, как и обещал Алибасов, с Левашова сошла, и представление о его настоящей внешности у меня было.

Большинство фотографий изображало Левашова стоящим на сцене в различных образах. И лишь на одном снимке он находился в окружении многих людей. Снимок был старым, Левашова я даже не сразу узнал.

На сцене стояли два десятка юношей и девушек в костюмах эпохи Ренессанса. Это была сцена не Оперного театра, а какого‑то небольшого, провинциального. Молодой Левашов в плаще и берете с пышным пером расположился в центре.

Чем‑то эта фотография привлекла моё внимание. Я снял её со стены и принялся рассматривать.

В дверь гримёрки постучали.

– Вы просили список тех, кто во время спектакля находился на сцене и за кулисами, – сказал, войдя, Алибасов. – Вот он, прошу.

Взглянув на список, я с трудом сдержал стон. Сотня фамилий, не меньше! Одних только хористов десятка три. А ещё гримёры, декораторы, осветители, работники сцены и бог знает кто.

– Интересуетесь прошлым господина Левашова?

Алибасов посмотрел на фотографию, которую я, изучая список, положил на стол.

– Присматриваюсь, – уклончиво отозвался я.

– Если угодно знать, здесь Сергей Яковлевич запечатлен после окончания выпускного спектакля. Ставили где‑то в Крыму, в Ялте по‑моему. По счастливой случайности в тех краях находился на отдыхе один из наших режиссёров. Он заприметил юное дарование и предложил господину Левашову показаться в Москве. А не окажись он там – весьма вероятно, что господин Левашов так и прозябал бы у себя в провинции. В актёрской профессии, знаете ли, многое зависит от везения. От Его Величества Случая! – Алибасов многозначительно поднял палец.

– О, да, – усмехнулся я. – Вот уж и впрямь, кому повезло, так это Левашову. Остался бы в Ялте – был бы жив.

Алибасов недовольно поджал губы. Кажется, он вполне искренне полагал, что смерть на сцене столичного Оперного театра – участь куда более завидная, чем «прозябание» в Ялте.