Несмотря на все старания, четвёртый вариант не стал идеальным. Крыло всё ещё было тяжеловато. Ёрдел, господин Лезен и мастер Руз три дня вырезали во всех пёрышках ажурные отверстия, а тёмный потом ещё на них крошечные письмена наносил. Рука полегчала, а письмена, когда крыло раскрывалось, растягивались по перьям голубоватой плёнкой, которая не пропускала воздух и сохраняла летательные способности.

Сейчас эти перья трёхслойной «кожей» обволакивали всю руку. Сквозь их кружево на остове костей загадочно мерцали драгоценные камни, которые давали энергию для работы протеза. Лоэзия сказала, что хватит их на два года, но господин Тёмный уже зарядил замену («Это какая прорва сил!» — стонал господин Лезен). Сам господин Тёмный об этом ничего не сказал. Видимо, забыл.

— Ты уже пробовал летать? — с жадным любопытством спросил Ордей.

— О да! — Иер посмотрел на друга сияющими глазами и невольно потёр зазудевший нос, хотя сломанная переносица уже успешно срослась, а синяки под глазами исчезли.

Первые семь полётов были не очень удачными. Кое-какие недочёты в манёвренности искусственного крыла, которые Ёрдел довольно быстро исправил, и ослабшие мышцы левого плеча и спины заставляли Иерхарида нырять в пышные сугробы. Падения только распаляли энтузиазм птицы, и она рвалась в небо. Рассудительность двуногой половины едва удерживала её. Один раз не удержала, и сова вписалась башкой в стену. Но сломанный нос — это, в сущности, такой пустяк!

Иер прикрыл глаза и припомнил свою первую попытку взлететь.

На парковой ограде в рядок стояли главный лекарь хайнеса, господин Лезен, мастер Руз, тёмный и в нервном возбуждении переминалась огромная сова с серебристо поблёскивающим искусственным крылом. Внизу, в саженях в двадцати от стены, топтались немногочисленные зрители: госпожа Лоэзия с Юдришем, Узээриш со своим Святым помощником и Врей, ехидно подначивающий:

— Ну давайте, сильнейшество, сугроб мягкий, как перинка, сам туда прыгал.

Сов бы с радостью сиганул вниз, но…

— Сиди, — строго приказал Винеш. — Давай, распускай крыло, помахай им немного. Привыкай.

Птица послушно распахнула крылья, потеснив соседей, и задумчиво махнула пару раз. По искусственному крылу расползлась голубоватая дымка, принявшая очертания мохнатых перьев. Очень мохнатых, но этот изыск фантазии Ёрделу простили все.

Стоило только почувствовать, как воздух упруго толкается в крылья, и Иерхарид позабыл всё и перестал слышать Винеша. Упоительное чувство… нет, предчувствие того, что он сейчас взлетит, воздух толкнёт его уже в грудь, перья разойдутся, встопорщатся, а он оттолкнётся и взлетит ещё выше!

С забора он свалился красиво. Распахнул крылья, оттолкнулся лапами от камня, и сердце замерло, когда по крыльям расползлось болезненное напряжение. Со сладким предвкушением он сделал взмах… и завалился на левую сторону, отчаянно подгребая правым крылом и суматошно молотя левым. Ослабевшие мышцы на левой лопатке свернула судорога, мышцы живой части левого крыла не вытягивали и стремительно слабели после каждого взмаха. Пара секунд, и сов рухнул в мягонький сугроб. И тут же выскочил из него, возбуждённо ухая и подпрыгивая на месте.

Он мог летать! Пусть эта попытка была неудачной, но мог летать! Он сможет летать!

— Пойдём, покажешь, — Ордей повернулся к выходу из лаборатории.

Не успел он выйти, как из-за ширмы, отгораживающей угол рядом с камином, выглянула Лоэзия.

— Можно я с вами?

Ёрдел молча протянул ей плащ.

С парковых стен Иерхарид больше не летал. Перешёл на замковые. Падал с них камнем, а затем тяжело взмывал вверх. С земли ему пока взлетать удавалось с большим трудом, но он пытался каждый день.

Ветра почти не было, зато стоял сильный мороз. Укутанная по самые уши Лоэзия пряталась за спиной Юдриша, пока Иерхарид раздевался и оборачивался, а затем перебежала на край стены к господину тёмному. И упёрлась в воздух перед собой как в стекло: как-то она упала вниз, Ёрдел поймал её силами, но то, что он успел почувствовать, ему не понравилось.

Сов уверенно оттолкнулся от края и распахнул крылья. Господин Ордей с восхищённой улыбкой, подслеповато щурясь, проследил за его почти ровным и плавным полётом. Ежедневные безжалостные тренировки давали свои плоды. В двуногом облике Иерхарид всё ещё был малость худоват в сравнении с собой прежним, но мышцы уже узлами расходились по телу. Винеш укоряюще гудел, но в укоре слышалась немалая доля восхищения упорством друга, который целыми днями пропадал либо в тренировочном зале, либо на дворцовых стенах.

Птица легла на левое крыло, разворачиваясь — ещё вчера этот приём давался ей не столь хорошо, — и начала набирать высоту. Впрочем, уже в сажени над краем стены она словно во что-то упёрлась и никак не могла взлететь выше. Даже возмущённо закричала, но Ёрдел был неумолим. Из-за падающего снега воздух был рыхловат, поймать падающую птицу он поймает. Но если вывернет, как в прошлый раз, живое крыло, то хайнес опять будет ходить по дворцу, выискивать его и цепляться к Лоэзии. А с такой высоты птица и сама как-нибудь спланирует в мягкий сугроб.

— Мальчик мой, вы создали прекрасную вещь, — господин Ордей с улыбкой вытер заслезившийся глаз.

Иерхарид сидел в коконе одеял и, сонно моргая, смотрел на огонь в камине.

Он увлёкся полётом, уже привычно проигнорировал слабость тела и в почти бессознательном состоянии нырнул в сугроб, откуда его торопливо вытащил силами Ёрдел и перенёс в спальню, пока не прибежал господин Винеш или стража не донесла хайнесу, что его отец опять искупался в снегу.

— Спасибо тебе, — тихо-тихо прошептал Иерхарид в спину отвернувшегося тёмного.

В спальне они были одни. Лоэзия и Юдриш решили проводить старенького господина Ордея до выделенных ему покоев.

— Ты подарил мне надежду… нет, не надежду. Ты подарил мне возможность жить той жизнью, которой я жил раньше.

Ёрдел уже хотел снять крышечку со светильника и исчезнуть, но слова бывшего хайнеса заставили его повременить.

— Я не надеялся, что мне доведётся подняться в небо на своих крыльях, — признался Иер. — Для птицы такой приговор — как пожизненное заключение в клетке. Хочешь вырваться на свободу, но никогда не сможешь.

Ёрдел призадумался, вспоминая период, когда он, слепой, не мог шевелиться и ездил на спине Кающегося. Тогда воспоминания уже начали просыпаться, и он помнил, что раньше его тело было другим. Оно могло ходить, размахивало руками… Пока память не проснулась, он и не помнил, что у него есть руки и ноги. Его существование было таким жалким и ограниченным одним лишь слухом, что он не понимал, что живёт. Он и не помнил, что такое жизнь.

А когда пришли первые воспоминания, он словно обновился. Грудь изнутри царапнула надежда, что он вырвется из темноты и неподвижности и познает вкус настоящей жизни.

Ёрдел почувствовал легчайшее прикосновение сожаления. Если бы он вспомнил эту надежду раньше, то сделал бы крыло быстрее. По крайней мере, постарался бы. А так им просто двигала идея: как можно сделать подобие живого из неживого? Крыло ему было интереснее руки, но на тот момент ему казалось, крыло просто не на ком испробовать.

Когда же господин Иерхарид сам попросил, Ёрдел вспомнил лагерь в Сумеречных горах и упавшую с неба сову. Птиц-оборотней вокруг летало много, но сова привлекла его внимание белоснежным оперением. А потом его заворожил сам оборот, когда всё тело начало с хрустом выламываться, перья втягиваться, а крыло складываться и вытягиваться в руку. Наверное, можно сказать, что увиденное его очаровало.

А как выглядит Лоэзия во время оборота?

— … мой свет, — Ёрдел вынырнул из своих мыслей и прислушался к голосу бывшего хайнеса.

Взор того был устремлён на портрет рыжеволосой улыбающейся женщины, такой яркой, что Ёрделу показалось, что у него глаза горят.

— Она сейчас совершенно одна, — Иерхарид пытался удержать улыбку, но уголки губ задрожали. — Ничего не помнит.