Могучий Хоётор оказался не крепче глиняного кувшина. Сила, которой они кичились, не давала сил. Бесстрашие, которым гордились, не давало смелости. Они не воспользовались даже третью тех возможностей, которыми обладали. Почему?

Почти полвека назад Хо-ёта-х участвовал в битве за Арван-Ё, но, будучи всего лишь шаманом, и воспринял поражение иначе. Он списал его на глупость жрецов, которые вели войска в бой, на их жадность. Но, став жрецом, Ёта понял, что всё куда страшнее.

Они не способны договариваться между собой. Они не могли договорить действовать сообща. Сами Господа не в ладах с собой и друг с другом. Их решения изменчивы, а сами они трусливы и не готовы явить свою истинную силу.

Великого Хоётора не существовало. И настоящей, непобедимого могущества нет даже у самого из сильных Господ. Хо-ёта-х всю свою жизнь стремился к несокрушимым возможностям, чтобы никто и никогда не усомнился в его силах и смелости.

Выходит, он всё это время искал не там?

Салея-са, которых здесь, в Хоёторе считают трусами и слабаками, смогли отразить их без помощи своих Господ. Даже их женщины обладали силой!

Женщины, женщины, женщины…

В воспалённом от усталости и долгих бессонных дней разуме Ёты мелькали суровые женские лики воительниц салея-са, злое лицо А-ары, бесконечная вереница помятых младенческих лиц и образ умирающей матери. Матери особенно часто. Ёта пытался отмахнуться от неё, пытался думать о другом, но мать неизменно возвращалась, строго смотрела на него пронзительными синими глазами и вопрошала: «Ты слабак, Ёта?».

В животе поселилась противная дрожь слабости. Ёта не хотел признавать, что, видимо, всё, что он делал до этого для достижения силы, была неправильным, что он ошибся с выбором пути. Но он уже так много сделал, столько прошёл… Разве всё то, что он отдал, разве всё это было… бесполезным?

Почему-то в ушах не смолкал горестный женский плач. Так плакали жёны над мертворожденными детьми. Строгий, уже не вопрошающий, а утверждающий голос матери сливался с этим воем, и находящемуся на грани сна и реальности Ёте чудилось, что именно женский плач отнимает у него силу.

Мёртвые дети, не ушедшие на перерождение, сосут силы из своего отца.

Грезившему Ёте виделись их чёрные, озлобленные лица с острыми зубами и кроваво-красные склизкие нити, которыми эти маленькие чудища опутывали его.

Почему они всё ещё с ним? Разве он не справился погребальные обряды по всем положенным традициям и не проводил их с честью на перерождение?

Почему эти твари с женскими лицами продолжают высасывать его силы⁈

Строгое лицо матери исказилось, она расплылась в хищной ухмылке, обнажая чёрные острые зубы, и Ёта вздрогнул, вырываясь из забытья, в которое его забросила многодневная усталость. И первым, кого он увидел, был Ли-риан-си.

Шаман сидел у костра и с задумчивым видом почёсывал ластящуюся к нему тьму. Привычная оторопь охватила Ёту при взгляде на чёрную шевелящуюся массу. Почему-то он всегда чувствовал в ней что-то откровенно противное природе, что-то, чего он сам никогда принять не мог. Он презирал Ли-риан-си. Презирал за слабость.

Но сейчас вдруг допустил мысль, что испытывал не презрение, а зависть. Потому что тот нашёл силу, которая делала его неуязвимым.

Ёта вспомнил давние года, когда он сам был мальчишкой. Женщина с чёрными глазами пришла к ним из Восточных земель, что лежали за пределами Хоётора. И с ней был сын, тощий мальчишка с такими же чёрными глазами. Глазами, которые были способны проклинать. Почему отец позволил им остаться? И почему они пришли в Хоётор? У женщины было странное, похожее звучанием на перекаты вод ручья имя — Лирриѐль. Сильная шаманка, владевшая знаниями, неведомыми их шаманам. Красивая. Столь красивая, что, несмотря на проклинающие глаза, многие мужчины предлагали ей покровительство, но она предпочитала жить своим шатром, из-за чего над ней и её сыном насмехались. Женщина, живущая без покровительства мужчины, без его защиты. Она была слабой, как и все женщины, но тешила себя мыслью, что достаточна сильна, чтобы защитить себя и сына.

Она сама навлекла на себя смерть. Когда отец в порыве гнева повредил нутро матери, эта женщина рвалась в их шатёр. Говорила, что может помочь. Врала. Что могла женщина там, где не смогли помочь самые искусные знахари хуани-са? Ёта поморщился от противного ощущения внутри, которого никогда ранее не испытывал, вспоминая горячие заверения матери Ли-риан-си. А сейчас… может… Нет! Он решительно тряхнул головой. Нет, ничего она не могла. Только глупо выставила собственную заносчивость. А когда его мама ушла на перерождение, эта дурная женщина посмела в лицо его отцу и её же благодетелю, позволившему ей и её сыну остаться среди хуани-са, бросить, что он утерял способность защищать тех, кто вверен под его защиту.

Ёта помнил, как её вместе с сыном шаманы во главе с отцом гнали от становища. Видел. Презирал себя за глупый детский страх, который испытал, когда на его глазах отец и остальные мужчины растерзали её. Гаденькое ощущение мерзости и сейчас возникло. Тогда только молодой И-тро-х, бывший в то время шаманом И-тро-с, посмел позаботиться о погибшей и провести для неё похоронный обряд.

Но почему-то самым неприятным воспоминанием для Ёты остался сам Ли-риан-си. Его злое, залитое слезами лицо и проклятия, которые он бесстрашно выкрикивал, стоя посреди становища. Он рвался отомстить жрецу хуани-са и всем, кто поглумился над его матерью. Глупец. Почему-то больше всего Ёта ненавидел его за это. За вот это глупое стремление отомстить тем, с кем он не мог справиться. Отец тогда хотел ритуально утопить щенка, чтобы его проклятия точно не сбыли. Тот же И-тро-с связал мальчишку и обещал до утра подержать в своём шатре, но на утро тайком уехал и забрал сына шаманки с собой. Вернулся И-тро-с много лет спустя, когда отца уже не было в живых, и уже без Риана.

Сталкиваться с Ли-риан-си всегда было неприятно. Видя его, Ёта ощущал болезненную потребность быть сильнее. Словно… Он замер, пытаясь ухватить скользящую мысль, но так не смог её поймать. Рядом с Ли-риан-си он терял душевный покой.

— Мой господин, вы давно не ели, — позади зазвучал голос старшей жены.

— Уйди, — коротко приказал Ёта, не желавший видеть ещё одно женское лицо.

Он никогда не бил жён, но сейчас раздражение было столь велико, что ему хотелось развернуться, наорать на прилипчивую бабу и отвесить ей оплеуху. Но не подобало терять таким стыдным образом выдержку. Тем более, когда вокруг столько глаз.

«Какой беспорядок у тебя в мыслях…»

Хо-ёта-х почти обрадовался, услышав голос рассудительной половины Господина. Даже поражение уже казалось ему не таким сокрушительным. Пустота внутри исчезла, разрозненные мысли закружились вокруг Господина.

«Твой разум страдает, — с досадой протянул Господин. — Рассудок смертных так слаб. Чем твёрже и неизменнее убеждения, тем проще вы сходите с ума».

Ёта непонимающе нахмурился. Он не смог услышать того, что Господин говорит о нём.

«Мы выбрали жреца себе под стать, — Господин усмехнулся и тут же истерично возразил сам себе: — Неправда! Он теряет разум весь, а мы только наполовину! — более рассудительная часть Господина не согласилась: — Мы тоже потеряли весь разум. И лишь спустя время нашли его половину».

Ёта уже сердился. Смысл слов Господина ускользал от него. Единственное, на чём он мог сосредоточиться, — это страстное желание вернуть уверенность в своих силах. Подтвердить, подкрепить, что прежний мир существует, что он всё же был прав. Что прав был он, а не эти женские лица, хороводом кружащиеся перед глазами.

«Да-да! Нам нужна сила!» — поддержала его эмоциональная часть Господина.

У Ёты что-то поменялось в голове, и вот эту половину Господина, которая ранее казалась ему истеричной, вдруг стала в его глазах оплотом разума. А вторая…

«Что изменит ваша сила?»

…оплотом глупости.

«Похож на своего отца», — без сожаления заметил Господин.