«Да не может быть, – гоготнул Захребетник. – Наверное, родственники!»

– Пока матушка жива была, писала письма, – продолжил Зубов. – Но её уже десять лет как схоронили. С тех пор только экономка наша Федора Степановна открытки мне шлёт, на Рождество да на Пасху. А Ирина Харитоновна ей отвечает. Да и, право слово, о чём в этих письмах писать? Все живы‑здоровы, ну и слава тебе господи.

– И то верно, – поддакнул я. – Так что сосед?

– Какой сосед?

– Ну, ты начал с того, что у папаши есть сосед по фамилии Мячиков.

– Ну да, – вспомнил Зубов, – я же и говорю! Встретил его вчера в пивной на Коровьем валу. Ох, и хорошая пивная, доложу тебе! Недавно открыли.

– Верю, – перебил я. – И что же Мячиков?

Когда Зубов принимался рассказывать длинную историю, важно было не давать ему сбиться с мысли, иначе до сути доберётся к вечеру.

– Мячиков сказал, что будет рад видеть меня на свадьбе, – убито сказал Зубов. – Папаша мой на старости лет жениться решил, представляешь? А я – ни сном ни духом! Когда в последний раз в имение приезжал, там не то что невест – никаких особ женского пола, кроме Федоры Степановны, не было.

– А Федора Степановна не женщина, что ли?

– Н‑ну… – Над этим вопросом Зубов глубоко задумался. – Ежели натурой, то женщина, конечно, да только она постарше отца, ещё деду прислуживала. И глухая к тому же. Чтобы услышала, ей надо в самое ухо орать.

– Согласен, Федору Степановну из списка невест исключаем. А других кандидаток, ты говоришь, не было?

– Да в том и суть, что я даже представления не имею! А Мячиков о свадьбе говорит как о деле решённом. Вообрази мою вчерашнюю ситуацию? Благо, хоть напоил Мячикова быстро, он с цыганами плясать пошёл. А я вот теперь не знаю, что и делать. То ли телеграмму поздравительную папаше отправлять, то ли обидеться, что он мне ничего не сказал.

– Простите, что вмешиваюсь, Григорий Николаевич, – раздался вдруг голос Ирины Харитоновны. Она стояла на пороге гостиной с кофейником в руках. – Но если бы вы спросили совета у меня, я бы сказала: поезжайте в Архарово немедленно! Какие ещё телеграммы? Какие обиды? Помилуйте! После смерти Вареньки вы единственный родной человек Николая Теодоровича. Как же вы можете не принимать участия в его судьбе? Будь ваша драгоценная матушка жива, она бы не одобрила такого поступка.

Ирина Харитоновна перевела взгляд на портрет хрупкой зеленоглазой блондинки, висящий над камином. Варвара Кирилловна, матушка Зубова, была близкой подругой Ирины Харитоновны. Судя по портрету, Зубову достались от матушки только глаза. Рыжиной и статью он пошёл в папашу.

Я подумал, что будь покойная матушка Зубова жива, прежде всего она бы не одобрила появление у Николая Теодоровича новой жены. Но своё мнение я благоразумно оставил при себе и присоединился к Ирине Харитоновне.

– Я согласен, Гриша. Езжай в поместье, а там уж видно будет.

– А служба как же? – пробормотал Зубов.

Отправляться к отцу ему, кажется, не особенно хотелось.

– Отпуск возьмёшь. Заодно и отдохнёшь, свежим воздухом подышишь. Лето на носу, погоды стоят изумительные.

– Именно! – воскликнула Ирина Харитоновна. – И вы, Михаил Дмитриевич, тоже поезжайте.

– Я? – удивился я. – Зачем?

– Да как же зачем? – Ирина Харитоновна всплеснула руками. – Вы после ранения, вам необходимо поправить здоровье. Будете гулять по окрестностям, пить парное молоко и набираться сил. Мне доводилось бывать в Архарово, места там чудесные.

Зубов воспрянул и расцвёл радостной улыбкой.

– Браво, Ирина Харитоновна! Решено, Миша, ты едешь со мной.

Зубов нечасто втемяшивал что‑то себе в голову, но если уж втемяшивал, то проявлял чудеса настойчивости. Я быстро понял, что шансов не поехать в Архарово у меня нет.

Разумеется, Принцесса тоже ехала с нами: Зубов объявил, что отправится с ней в лес охотиться на волков. Он никогда не видел волкодава за работой, зрелище, должно быть, прелюбопытное. Принцесса раздулась от гордости. А я сказал, что коль уж еду в деревню, то возьму с собой детей, Луку и Леночку. Учёба уже заканчивается, вряд ли в кадетском корпусе или пансионе кто‑то будет возражать.

После этого Зубов отправился в полк договариваться об отпуске. Ирина Харитоновна пошла наставлять кухарку, что нам приготовить в дорогу. А я, опираясь на костыль, поковылял к автомобилю. Мне нужно было забрать детей, и я решил, что в автомобиль сесть проще, чем карабкаться в пролётку извозчика.

Ну… С грехом пополам за рулём я устроился. Костыль приспособил на сиденье рядом. Завёл машину и выехал со двора. Растревоженная нога заныла, но я решил не обращать на это внимания.

«Да ну тебя, – вздохнул Захребетник. – Утомил, ей‑богу!»

И в ту же секунду боль начала убывать. Совсем она не исчезла, но мне стало намного легче.

«Ага, – усмехнулся я. – И почему, интересно, мне кажется, что если бы я сейчас поехал не за детьми, а на службу, божественного исцеления не случилось бы?»

«А его и не случилось, – огрызнулся Захребетник. – Я просто боль убавил. Надоело слушать, как ты стонешь».

Тому, чтобы Луке и Леночке позволили уехать со мной в деревню, препятствий не возникло. Более того: моя фигура, опирающаяся на костыль, неожиданно вызвала широкий резонанс. В кадетском корпусе, куда я ухитрился нагрянуть в обеденное время, к окнам прильнули все мальчишки: от самых маленьких, едва достающих до подоконников, до старшекурсников, курящих в окно уборной.

Глаза Луки, который на виду у всех садился в мой автомобиль, сияли таким восторгом и гордостью, что даже неловко стало.

– Это мой опекун Михаил Дмитриевич Скуратов! – звонким голосом объявил Лука дежурным кадетам, стоящим навытяжку у дверей корпуса. – Он служит в Государевой Коллегии. Получил ранение при выполнении служебного долга!

Малышка Леночка таких сложных слов не знала, но и она моему появлению обрадовалась от души. Мне с трудом удалось отбиться от хлопотливых дам, охающих вокруг меня и пытающихся усадить в более удобное кресло.

Домой мы, со всеми сборами вещей и подписанием необходимых документов, прибыли уже к ужину. После ужина дети принялись играть с Принцессой, а я поднялся к себе, сел за стол и написал несколько писем.

Коршу: о том, что, следуя его указанию отдыхать и набираться сил, отбываю в имение к Зубову. В случае чего найти меня можно будет по такому‑то адресу. И Сержу: о том, что на некоторое время уезжаю из Москвы.

«Ты сам знаешь, кто навещал меня в больнице, – закончил письмо Трубецкому я. – И, полагаю, догадываешься, отчего я не могу обратиться к этому адресату напрямую. Но в твоих дипломатических талантах я не сомневаюсь. Буду премного благодарен, если ты передашь Е. Ф. записку от меня».

Упомянутую записку я сочинял дольше всего. Захребетник фыркал, закатывал глаза и предлагал списать текст с какого‑нибудь французского романа.

В конце концов, изведя четыре листа бумаги, письмо Елизавете Фёдоровне я закончил. Вложил его в конверт, запечатал и присоединил к письму, предназначенному Сержу.

Когда я спустился в гостиную, Ирина Харитоновна прошептала, что дети уже спят, она уложила их в кабинете покойного супруга. Я благодарно кивнул. Попросил отправить письма и пошёл собирать вещи.

Выехать мы договорились пораньше, чтобы не стоять в пробках с телегами и конными экипажами. Так что золотой петух разбудил меня ещё затемно. Я думал, что дольше всего придётся будить детей, но ошибся. Дольше всего мы будили Зубова.

Он, как оказалось, накануне отмечал с товарищами отпуск, отъезд, предстоящую свадьбу папеньки и бог знает что ещё. Домой, соответственно, явился под утро и ко времени, когда я проснулся, видел только первый сон.