– Не позволено, – процедил я.

– Премного извиняюсь… Что?

– Я не позволял тебе давать мне советы! – Я встал со стула и, упершись кулаками в стол, подался к управляющему. – Мой отец умер больше полугода назад. В момент его смерти счёт был открыт, я в этом более чем уверен! Ни отец, ни кто‑либо другой из нашего рода закрыть счёт не мог. Я – единственный наследник Скуратовых. Кто и когда посмел прикоснуться к нашему счёту⁈

Управляющий побледнел и отступил на шаг. Однако быстро взял себя в руки и забормотал:

– Ваше благородие, я от всего сердца сочувствую вашему горю. Однако поймите: правила нашего банка таковы, что я не имею возможности…

– Да всё ты имеешь! – окончательно разозлившись, рявкнул я. – В Государевом банке доступ к родовому счёту мне предоставили без единого вопроса!

– Так то в Государевом. У каждого банка свои правила, ваше благородие.

Мне показалось, что в глазах управляющего мелькнуло злорадство. Дескать, ничего ты мне не сделаешь. И это окончательно убедило меня во мнении, что с родовым счётом дело нечисто.

– Да? – негромко проговорил я. – А ты здесь, значит, главный знаток и блюститель правил? А если я тебя за шиворот возьму да мордой в стол суну, вспомнишь, кто и когда закрыл счёт?

Управляющий несколько мгновений хлопал глазами. Потом вдруг завизжал:

– Охрана!

Неведомо откуда появились два добрых молодца с дубинками у поясов. Я разъяренно повернулся к ним. Охранники при виде моего мундира опасливо замерли. Рассказывать им, на что способен разгневанный представитель Государевой Коллегии, очевидно, не было нужды.

«Успокойся, Миша! – Захребетник тоже был тут как тут. Я почувствовал, как ярость, охватившая меня, начала стремительно убывать. – Публичный скандал нам ни к чему! Уходим».

Я взял со стола визитку, которую подал мне при знакомстве управляющий. Прочитал:

– Голощёкин Модест Матвеевич… Что ж – будь здоров, Голощёкин! При следующей нашей встрече здоровье тебе понадобится.

Выходя из банка, я громко хлопнул дверью.

«Разберёмся, Миша, – пообещал Захребетник, пока я шёл домой. – Непременно во всём разберёмся и деньги твои найдём».

«Управляющий замазан, я уверен! Он специально утаивает информацию».

«И я уверен, что рыло у него в пуху. Но формально придраться не к чему. Можно, конечно, когда этот Модест со службы возвращаться будет, подкараулить в тёмной подворотне и допросить с пристрастием…»

«Нет, – отмёл я. – Знаю я твои допросы. Переборщишь опять, он, не дай бог, помрёт, а на следующий день только ленивый не вспомнит, что накануне в банк приходил сотрудник Государевой Коллегии господин Скуратов и изволил гневаться… Нет, в лоб пока действовать нельзя. Подождём».

Смена начальника московского управления хоть и улучшила работу, но не в силах была изменить бюрократические порядки. Установленные задолго до Корша, они, как железные скрепы, сковывали Коллегию. Никто не мог уклониться от заполнения положенных бумаг, как бы ни хотел. Вот и меня догнал вал документов по арестам, связанным с нефритом. По каждому делу требовалось заполнить кучу бумаг, написать докладные, оформить дела, отправить письма в полицию, не забыв снять с них копии. Чтобы затем упаковать всё это добро в многочисленные папки и отнести в архив на поживу машине Бэббиджа.

Так что последние дни у меня совершенно не оставалось времени, чтобы думать о ювелире, родовых счетах и барышнях. Я писал, писал, писал, пробивал дыроколом и подшивал документы. Словно автомат, приставленный к бумажной фабрике. Впрочем, мои коллеги занимались примерно тем же, практически не разгибаясь. А судя по отсутствию срочных вызовов, все преступники города тоже составляли документы и отчёты для собственного злодейского начальства.

– Господа, – Ловчинский оторвался от бумаг и с хрустом потянулся. – У меня есть к вам неожиданное предложение.

Мы все с интересом посмотрели на него. Колобков отложил перо, а Цаплин отодвинул стеклянный измерительный прибор.

– А не устроить ли нам маленькую пирушку и не отобедать сегодня в приличном заведении? В столовой нашей кормят, конечно, сытно и питательно, но слишком уж однообразно. Что скажете? Разнообразим унылые деньки какими‑нибудь котлетами де‑воляй, порционными судачками и раковыми шейками? Тем более что полученные премии позволяют нам это сделать.

– Увы, господа, – Цаплин грустно вздохнул, – не имею такой возможности. Жена взяла с меня обещание скинуть пару десятков фунтов. Так что вот…

Он продемонстрировал нам судок с яблоком, парой морковок и капустным листом.

– Вынужден временно питаться по предписанию доктора.

Ловчинский посмотрел на него с жалостью.

– Сочувствую, Игорь Владимирович. – И повернулся к Колобкову. – А вы, Пётр Фаддеевич?

– А знаешь, Володя, – Колобков улыбнулся, – я поддержу затею. Давненько мы не обедали, как положено приличным людям. В конце концов, иногда стоит устраивать себе небольшой праздник.

– Михаил? – Ловчинский обернулся ко мне. – Надеюсь, ты не бросишь нас в такой сложный жизненный момент?

– Ни в коем случае. Как ваш коллега, я обязан проследить, что вы будете питаться только лучшими блюдами и не скатитесь до банальной котлеты с картошкой.

Захребетник во мне вяло зашевелился и одобрительно кивнул.

«Это правильно. Ты вообще мог бы каждый день обедать в ресторации, деньги у нас есть».

– Ну, раз так, – Колобков встал, – то я, пожалуй, спущусь в архив и оттуда сразу подойду к проходной. Там и буду вас ждать.

Он взял несколько папок и вышел. А мы с Ловчинским принялись торопливо заканчивать дела. Глядя на нас, Цаплин снова тяжело вздохнул и вытащил из судка яблоко. Почистил его перочинным ножом, порезал на дольки и разложил перед собой полукругом.

– Приятного аппетита, Игорь Владимирович.

– Ой, Володя, не надо ёрничать! Доживёте до моих лет, узнаете, что такое диеты. Я в вашем возрасте тоже ел всё подряд. От свежайших французских устриц до тюремной баланды.

– А баланду‑то вы где нашли, Игорь Владимирович? Специально просили в ресторации вам её сварить?

– Ну, Володя, – Цаплин иронично посмотрел на Ловчинского, – я же на каторге сидел целых три года.

– Вы⁈

Мы с Захребетником с любопытством посмотрели на эксперта.

«Какие интересные подробности, однако, всплывают о твоих сослуживцах, Миша».

– А по какой статье? – Ловчинский оживился. – Политической или за грабёж?

– Бог с вами, Володя. Я же интеллигент, а не какой‑то разбойник.

– А за что же тогда?

– Вы знаете, что такое малахитовые «пыжики»?

Цаплин прервался. Лицо у него стало серьёзным, он повёл носом, шумно принюхиваясь, и поморщился:

– Господа, вам не кажется, что пахнет горелым?

– Это вам, Игорь Владимирович, с голодухи котлеты мерещатся, – усмехнулся Ловчинский.

– Нет‑нет, точно вам говорю, пахнет гарью.

«Проверь, – неожиданно вылез Захребетник. – Посмотри, что там в коридоре. А то магический фон какой‑то подозрительный».

Я встал из‑за стола, подошёл к выходу и распахнул дверь, обитую кожей. И тут же из коридора на меня «дохнуло» облаком дыма и едкого горелого смрада. А откуда‑то издалека донеслись истеричные крики:

– Пожар!

– Горим!

Не медля ни секунды, я захлопнул тяжёлую дверь и на всякий случай подпёр её спиной.

– Господа, кажется, у нас нештатная ситуация.

Захребетник моими глазами оглядел Ловчинского и Цаплина. Я чувствовал, как он опасается, что они запаникуют и начнут делать глупости. К чести моих коллег, они остались хладнокровными и не стали кричать или метаться. Цаплин с сосредоточенным выражением лица полез в ящик стола. А Ловчинский спокойно встал со своего места и бодро заявил:

– А вот и повод уйти на обед пораньше. Думаю, надо всем вместе бежать к лестнице. И следить друг за другом, чтобы никто не отстал. Игорь Владимирович, быстрее, при пожаре нельзя медлить!