— Хм… не знал.
— Ты что, кроме своей гимназии и не бывал нигде? Осмотрись вокруг-то!
— Точнее, забыл. Я, Миш, год назад в катастрофу попал, мне голову сильно разбили — я после этого я очень многое вообще забыл. Не поверишь: я имя свое — и то неделю вспоминал! А о том, что у меня имение от родителей в наследство перешло, вообще через два месяца узнал, и не вспомнил, мне другие люди сие рассказали.
— Ну почему не поверю, поверю: у нас один знакомый тоже головой упал, так он вообще все забыл. Даже как в ретирадник ходить — и то забыл. Так что, считай, что повезло тебе.
— А ты мне о забытом рассказать кое-что сможешь? А то Андрей только смеется надо мной, когда я некоторые простые вещи спрашиваю… я уже и стесняюсь его про что-то расспрашивать.
— Дурак. То есть… прости, я не хотел его обидеть. Но меня можешь про что угодно спрашивать: времени у меня всяко в достатке, пока цех новый строят, дел сейчас у меня особых нет…
— Ну, ты сам предложил, — рассмеялся Александр. — Я вот удивлялся сильно: откуда у тебя имя такое было непростое?
В ходе дальнейшего разговора Саша узнал, что когда Миша родился, было очень модным давать детям «иностранные» имена, и особенно часто непривычные русскому слуху имена получали девочки (одних Иолант в Москве было больше сотни). И теперь все больше повзрослевших носителей «экзотики» перекрещивались — но это было просто проделать лишь лицам мужского пола, так как девочкам требовалось согласие отца (или мужа) и в обязательно порядке крестного отца. А если последний уже умер, то — без вариантов.
Еще он узнал, что предложив Мише себя называть «домашним именем», он, по сути, предложил «вечную дружбу»: так дозволялось именовать людей только близкой родне и как раз «друзьям до гроба». А когда он иногда называл Андрея полным именем, то он его буквально «ставил на место»: типа, ты младший, слушай, что тебе говорит старший. Андрей действительно был младше Александра, недели на три всего — но младше, и поэтому он такое обращение воспринимал «правильно»…
А в завершение разговора Саша предложил Мише все же «устроить свой завод», вот только не по выделке паровых машин, а немного другой — и парень, подумав, согласился. А через неделю, после окончательного «согласования проекта», и станки нужные в Бельгии заказал: там у отца его имелась «закупочная контора». Но, что было важнее, он сразу вложил в дело (имея в виду впоследствии новый завод получить в собственность, о чем и договор специальный был подписан) порядка сорока тысяч рублей.
И самом начале июня завершилось строительство и оборудование ГЭС: на завода в Богородицке рабочие изготовили нужную турбину, а на нескольких заводах уже в Туле был сделан и генератор. Трехфазный, правда, выдающий напряжение в восемьсот вольт — и пришлось заказывать и необходимые трансформаторы (их Саша заказал уже в Кунавино, где нашелся инженер, хотя бы понимающий, о чем в заказе речь идет). Изделие вышло совсем недорогим, ведь за трансформаторы (три однофазных) «платить» пришлось вообще новенькими лодочными моторами, точнее, нужно будет заплатить где-то к июлю: Саша лично съездил в Нижний и новенький мотор (еще «опытный образец») тамошним инженерам показал. И они (на показ собралось человек десять, из которых половина как раз инженерами и была) изделием очень заинтересовались и сразу заказали дюжину штук — ну а затем Саша и договорился с ними о «бартере». Причем «договор» (а на самом деле никто никаких бумажек не подписывал, просто «на словах» все вопросы согласовали) предусматривал и дальнейшее сотрудничество: в Нижнем уже делалось довольно много генераторов для разных судов, там же и моторы могли изготовить, которые на заводах много где парень применить думал, так что сотрудничество намечалось долгим и взаимно интересным. Правда, вышло, что электростанция уже была, а использовать ее пока возможности не появилось — хотя у ворот Богородицкого заводика и на самой ГЭС фонари со «свечами Яблочкова» все же поставили. Ну да, летом, в июне, когда ночь всего часа четыре длится — очень освещение много пользы приносит…
Ну а еще Саша до начала каникул провел «серьезную доработку» своего пистолетика. Точнее, изготовил довольно непростую «деталь», делающая пистолет максимально подходящим для задуманных им дел — но никто так и не знал, что молодой гимназист начал развлекаться производством оружия. Да и какое это было оружие, так баловство одно. Причем именно что «одно», массово выпускать «игрушку» Валерий Кимович вообще не собирался. Вот в кармане ее носить — это обязательно, а то мало ли какие злодеи захотят на человека напасть и лишить его кровно… в общем, ценного имущества. И пистолет сей парень постоянно и носил с собой, благо, он, аккуратно уложенный в подмышечную кобуру, снаружи вообще был незаметен…
То есть Саша сделал, что сам хотел для себя сделать, а вот с оснащением задуманного с Мишей завода возникли внезапные трудности. Москвич-то станки для завода в Бельгии заказал, а их не просто со склада отгрузили, а сначала изготовили, на что время некоторое потребовалось. Небольшое (станки были все же «серийными»), но время ушло и отгрузили их лишь во второй половине июня — а одиннадцатого июня в стране ввели новый таможенный тариф. И пошлина на два «самых важных» станка увеличилась почти на восемьсот рублей. Не критично, но вот как раз «свободной наличности» у Андрея Розанова (который, собственно, и распоряжался всеми тратами друзей) в тот момент не оказалось, Андрюша был вынужден пару дней потратить, чтобы дополнительные деньги у отца занять (Миша безвылазно сидел в Богородицке и его просто отловить Саша не смог). А деньги требовалось уплатить очень быстро: заказ стоял на таможне в порту Петербурга и, если в течение недели оплату не произвести, за хранение потребовалось бы отдельно уже платить, причем очень немало. Так что, чтобы не дожидаться, пока банки неторопливо переведут средства из Тулы в столицу, Саша лично недостающую сумму повез в Петербург, а когда все дела уладил и оформил доставку довольно тяжелого железа железной дорогой, решил, что можно немного и отдохнуть, достопримечательности тамошние поразглядывать. А что: у человека законные каникулы, да и денег на то, чтобы с недельку в недорогой гостинице остановиться, достаточно. Однако на изучение достопримечательностей он потратил всего три дня, и поздним вечером восьмого июля сел на ночной поезд, направляющийся в Москву. Ну а то, что до вокзала он добирался путем несколько странным, большей частью вообще пешком, было вполне объяснимо: гостиница от вокзала была не близко, извозчики ломили просто безбожно, а у гимназиста откуда лишние деньги-то? Он и на поезд билет лишь второго класса взял…
Иван Николаевич двенадцатого приехал в Ливадию к Александру Александровичу, чтобы лично доложить о результатах расследования очень, очень неприятного дела. Но император чувствовал себя неважно, и, по мнению министра внутренних дел, морщился больше от боли в пояснице, нежели от излагаемых ему деталей расследования. Но слушал внимательно и вопросы по делу задавал:
— Так вы говорите, что пуля была непростая. А что там непростого-то?
— Пуля, по выводам следственной комиссии, выпущена была из револьвера системы «Бульдог», причем, исходя из того, что она прошла навылет, на одежде следов пороха не найдено, с удлиненным стволом: стреляли сажен с трех, не менее. А необычного в ней то, что сделана она была с оболочкой из серебра, то есть вроде как против оборотня.
— Очень интересно, — император поморщился, потер рукой поясницу. — То есть его кто-то оборотнем счел?
— Оборотнем-не оборотнем, но в столице многие и раньше считали, что он более интерес французских Ротшильдов блюдет, нежели государства Российского. И если в таком аспекте ситуацию рассматривать…
— А о стрелявшем что известно?
— В том-то и дело, что ничего. Вообще ничего. Нашелся один видок, сказавший, что человек ему по пути встретился, в куртке парусиновой. Но навряд ли он какое отношение к делу имеет, потому как видок время случая точно сказать не мог, а вот выстрела никакого не слышал совсем. Но «Бульдог» стреляет-то весьма громко…
