– Да нет же… Почти. Я изначально согласился помочь ему только из-за Мориэллы, ее давно тянуло в Сферу светлых, вот и я заглянул. Но старику об этом знать незачем.

– Ты же… Да ты!.. – я с обидой посмотрела на Люцитора.

– Ты не дослушала часть про подарок! – рявкнул кот, закатывая глаза. – Видимо, богиня-покровительница услышала мольбы старого короля, и пара таки появилась на отборе вопреки моему поступку. И хвала ей.

– Ох. – Я осела обратно на постель и теперь поджала губы. – Скажи, Люцитор, а могла пара не появиться на отборе?

– Могла, – сказал он, и я затаила дыхание. – На первом могла и не появилась, на втором могла и не появилась. А на третьем не могла. Предсказания богини не врут никогда.

– Ясно, – я опустила глаза. – Это та самая Алмари из легенды?

– Ага, – кивнул Люцитор. – Самая непредсказуемая женщина из всех, что я знаю, Г’хдор ее… Раньше, поговаривают, ее нрав сдерживала сестра, а теперь… Ей было плевать даже на войну в ее Сфере, что развязал безумный король. Странно, что она вообще решила дать ответ.

– А Г’хдор – это тоже бог? Я часто слышу о нем.

– Хм, – кот почесал подбородок. – Как бы сказать, чтобы не обидеть его. Божественного в нем разве что порок и жажда силы. Он был слабым богом, а его смерть была такой глупой, что и рассказывать стыдно. Хочешь послушать еще одну легенду? Раз уж у тебя сегодня познавательный день.

– После новости о том, что меня сбила машина, меня уже ничего сегодня не удивит, – сказала я, кивнув. – Давай.

– У каждой Сферы свой бог, – сказал кот, почесав подбородок задней лапкой. – В темной Сфере, как ты понимаешь, бог тоже темный. Ее создатель.

– Тот самый…

– Да. Г’хдор властвовал в тех землях безраздельно и внушал ужас всем жителям. История не самая приятная, точно хочешь знать ее?

– Да, – быстро закивала я, и Люцитор усмехнулся, накручивая ус на лапу.

Не отличаясь силой среди остальных низших богов, Г’хдор внушал первобытный ужас в своей Сфере. Он проводил много времени на созданных им землях, возвел храм-дворец, построенный на костях, и облюбовал его как свой собственный дом на границе миров – Цитадели. Жертвоприношения, дары, женщины – он с удовольствием принимал почести от народа, окрашивая кровью свои земли. Но было у него четыре любимицы. Их он сделал наложницами при своем храме, и вскоре стены его заполнились детским плачем.

Время течет для богов иначе, чем для людей. В следующий свой визит бог узрел пять девушек и юношей: три дочери встретили его у ворот храма, склонив головы, с подношениями в протянутых руках, и два сына встали позади них, смело смотря на отца. Его черты сквозили в их лицах, его смелость была во взгляде их, и Г’хдор озлобился. Один хотел он властвовать в темных землях, один хотел внушать ужас и трепет, не считаясь с подобными себе.

– Отец мой, – сказала одна из дочерей, поднимая глаза, и словно громом поразило Г’хдора в самое сердце: его сила говорила в ней, его тьмой сверкали глаза ее, в ее руках по венам темными змеями струилась его божественная сила. Одним взглядом черноволосая девушка заставила отцовское сердце забиться от страха впервые за долгие века. И разъярило это Г’хдора. Завопил он в небеса, затянутые непроглядными тучами, взмахнул рукой своей, выпуская на волю тени из своей груди, и обрушилась на девушку кара божественная. Осветила белая луна тело, растерзанное тенями, осветила кровь, кою вбирала в себя сырая земля. И осветила страшное лицо бога-отца.

Не будет ему равного в его владениях. Ни порожденного им, ни явившегося из других земель.

Убежали другие отпрыски его к матерям, но не было дела ему до их жизней, лишь в одной пробудилась сила божественная. Изгнал он мать ее из храма своего.

Только вот не мыслил бог, как жестоко материнское сердце, потерявшее дитя свое. Нет в нем места для прощения, нет в нем сострадания и милости, как нет больше места для своего создателя, бога Теней.

Прокралась безутешная женщина в храм божественный в сумраке, пробралась в покои наложниц обманом и шептала настойчиво в ночи и до рассвета, убеждала в правоте своей, злобу затаив. Нет места больше детям их в храме Г’хдора, смерть неминуемая каждое чадо божественное ждет, как ждала и ее дочь единственную. Каждого участь подобная настигнет.

И испугались женщины за детей своих, прижали к груди да слезами обливались. И тогда сплотились они против старого бога, грех замыслив.

Угощали наложницы бога своего следующей ночью, поили сон-травой, а когда пришел черед одной из них скрасить ночь Г’хдора – вонзила она кинжал в грудь его. Не убило это бога, да только так удивлен он был дерзостью, что не затянул раны тут же, а обезглавил женщину свою белыми острыми нитями, высвобожденными из теней его. И другие наложницы накинулись на него сзади, за дверью затаившись с кинжалами, испещрили тело его кровавыми ранами, пока чувств не лишился Г’хдор, отравой опоенный. И разделили тело его женщины на части в покоях его, на красных простынях, слезами обливаясь. И оставили его там, чтобы вернуться с новой луной. Да только одна наложница знала, что не погубит это бога древнего. И больше всех боялась, ведь матерью сразу двум детям была она. Прокралась она к чадам своим и поцеловала в лоб, пряча руки окровавленные, завязала платки шелковые на глазах их и повела в покои отцовские.

– Ешьте, дети мои, – шептала женщина, близнецов своих по обе стороны от постели бога усадив. – Ешьте и впитайте в себя силу темную, коей сестра ваша была одарена да поплатилась.

Только так уберечь она сына и дочь могла, только так могла даровать им жизнь. Родились они не сильными, как отец их, а ничтожными, как смертная мать.

– Ешь, Кассидора. Ешь, Галдор.

И ели дети, слезами обливаясь от страха и отвращения. Забивалась кровь под ногти на руках дрожащих, застревала плоть в зубах, а магия отца расцветала в их телах, тенями пронзая сердца. Набивались желудки внутренностями, а мать все стояла над детьми своими и не отпускала, пока постель божественная не опустела.

Но не исчез гнев родителя бесследно, не растворилась его жизнь божественная в ночи под светом луны, наполнившейся кровью своего создателя. Алым озарила она земли бога Теней, его убийц и детей, пожравших его плоть и забравших силу.

Лишились рассудка брат и сестра, ярость родителя поглотила их разум, растеклась по телу, как жидкий огонь, заставила повиноваться своей воле и изничтожить всех, предавших бога. Испепелили они силою своего отца его женщин, растерзали тенями и белыми нитями, убили мать свою, раскрывшую руки для последнего объятия, да сожгли храм-дворец божественный.

Остались близнецы вдвоем, и вражда встала между ними. Магия отца была под их кожей, текла по их венам вместе с кровью и желала воссоединиться вновь в единой плоти. Сильна была тяга магии, но близнецы опротивели друг другу, каждый из них винил другого в убийстве матери. И стали враждовать они, невзирая на позывы плоти греховной и магии.

Кассидора нашла сестру свою старшую да рассказала, как брат убил матерей их, силой бога темного ослепленный. Велела собрать людей с их земель да пойти войною на брата ее родного, дабы умертвить его. Только вот Галдор избрал другой путь: теплилась в его почерневшем сердце еще любовь к сестрам да брату, нашел он последнего, забрал народ, просивший защиты и спасения от войны кровопролитной, да отбыл на остров, что виделся из окон храма-дворца отца их.

Обосновался там Галдор со своим племенем, а сестра его все злобу таила, потопив в черных густых морях землю и путь назад для всех, отрекшихся от нее. Отныне земли брата называла она островом Обреченных да убивала любого, кто придет с них обратно, не щадя ни стариков, ни детей, ни женщин.

– Болезнь поглотила их плоть и разум, – говорила она сестре, смотря вдаль на земли чужие. – Больше нет у нас братьев.

И тягой болезненной терзала ее тело магия, рвущаяся к другой своей половине. Смотрела девушка на остров враждебный, в одиночестве оставаясь, и плакала, как плакала внутри ее сила, магия, у отца отнятая.