Как там у классиков: воровать — так миллион. Жалко, что не довелось мне живьем или хотя бы целиком этот балет в китайском исполнении посмотреть, так что выдали мы только четыре номера. И я после каждого запись останавливала, девочки меняли диспозицию, и мы продолжали «без перерывов». А Гриша и Людочка солировали, но и остальные девочки «накал страстей» поддерживали нехило: в первом номере, когда у них юбки до полу были, они передвигались по сцене как будто плыли: я этот трюк из знаменитой «Березки» утащила. Но, боюсь, публика это не оценит… с первого раза: то, что выделывали Людочка с Гришей, просто завораживало. А когда девочка, стоя в вертикальном шпагате на голове — у Гриши, не на своей, еще и вращаться стала, я у себя за пультом чуть сама не заорала от восторга. А в финальной сцене у меня даже визг в глотке закончился…

Шапочку специальную я сама для Григория сделала, и ему она понравилась. А вот Людочка — не очень: слишком уж, по его мнению, она тяжелой оказалась. Парень мне пожаловался, что теперь у него на плечах синяки неделю не пройдут. На что я ответила:

— Это такая плата за хорошее знание математики. Ну что, запись концерта закончена, пошли учиться?

— Ы… это, а можно завтра?

— Завтра — можно, и учти: я тебя теперь хоть из-под земли достану, потому что свои обещания всегда исполняю.

И обещание я свое исполнила, что было очень нетрудно сделать: он же на самом деле математику знал, просто слишком уж учительницу боялся. А я знала, что он знает, и что боится — тоже знала: оказывается, я через этот loopback могу про человека очень много интересного узнать. Ну, если захочу, конечно — но знать я это буду ровно до момента завершения контакта. А потом даже моя уникальная память мне ничего подсказать уже не сможет… Или все же сможет?

В пятницу и субботу ничего интересного вообще не было: я, конечно, с детишками в школе всякую музыку послушала, много им про нее рассказала — обычная школьная рутина. И про запись концерта меня никто не расспрашивал, наверное знали, что я ничего все равно не расскажу — а детишки тоже молчали, я с ними заранее об этом договорилась. С ними — после того, как они у меня в гостях побывали — договариваться вообще о чем угодно стало просто. Но работа есть работа, после записи мне даже толком отдохнуть не удалось. Так что я даже половину воскресенья проспала и не посмотрела по телевизору ни демонстрацию, ни дневной концерт. А вот вечером я все же телевизор включила: одно дела свой концерт на мониторе смотреть, пытаясь заметит огрехи — и другое дело просто его смотреть и наслаждаться. А перед самым ачалом этого концерта мне позвонил лично Леонид Ильич и просил:

— Гадина, ты концерт до конца смотреть будешь?

— Да, конечно.

— Я тебе могу еще позвонить, когда он закончится?

— А я-то откуда знаю? Если вы уже уснете, то, скорее всего, не сможете…

— Ох и говорящая у тебя фамилия! Ладно, спокойной ночи!

Концерт показали полностью, так что он вообще в одиннадцать-десять закончился. А через минуту зазвонил телефон — вот только на том конце провода оказался совсем не Леонид Ильич:

— Добрый вечер, надеюсь, я вам не разбудила. Это Елена Александровна, и я хочу сказать, что завтра в четыре вас ждет у себя ваш начальник.

— Это кто? Зав РОНО? Или даже Андрей Андреевич?

— Нет, вас ждет товарищ Семичастный. Машина за вами приедет в пятнадцать часов…

С какого перепугу Владимир Ефимович решил, что он мой начальник, я что-то не совсем поняла, ведь я всего лишь записалась «внештатным консультантом по Аргентине», причем даже без зарплаты: в бумажке, которую я подписала, было сказано, что за работу мне могут выдать какие-то премии, но там даже суммы не указывались. И премию они мне один раз всего выдали, целых писят рублей не пожалели за список «морально неустойчивых» сотрудников аргентинского МИДа. То есть я им все же не потенциальных осведомителей назвала, а просто перечислила тех, кто работал больше не на МИД, а на службу безопасности — то есть с кем нашим дипломатам нужно быть поаккуратнее. Впрочем, тогдашняя моя «докладная» и заняла-то всего полстранички, так что выдать мне за такое полтинник — это было с их стороны все же довольно щедро. Ну, исходя из нынешних цен…

Но если Семичастный мне захочет еще копеечку отслюнявить, я точно возражать не стану: на стройки деньжищ уходило очень много, а вот с новыми поступлениями стало куда как менее весело: за «телевизор» мне в апреле выплатили рублей пятьсот, может чуть больше, еще с радио что-то капнуло (и все эти деньги тут же ушли на костюмы для первомайского концерта), а вот от «Мелодии» ждать милостей уже не приходилось: там лаковые диски просто закончились. Совсем закончились и в апреле моих пластинок даже не печатали. Точнее, очень небольшой тираж выпустили аж в Ташкенте — но маленький, с изрядно поюзанных матриц, которые им из Апрелевки отдали в связи с полной изношенностью, а «из республик» почему-то переводы очень не спеша шли и я понятия не имела, когда денежка придет. А вот Комитет платил сразу, и если мне хотя бы сотню отвалят… Девяносто восьмой бензин в продаже был, и он даже дефицитом не был: никто его и не покупал по такой цене — а сто рублей мне как раз на заправку моего скрипковоза хватит. Ну, не на один раз, а, наверное, на целый месяц… надеюсь, что на месяц. Я же машину еще ни разу не заправляла, а когда я в последний раз в КДС скрипки возила, мне там бак под завязку залили, так что я знала, что бензин дорогой, а вот насколько — осталось для меня покрыто мраком тайны.

Но на сто рублей-то половины странички явно не хватит — так что вздохнула, достала пишущую машинку и села писать новый доклад. Уже странички на три-четыре. Печатать я умела очень быстро (работа хоть и мелким, но бюрократом такому быстро обучает), машинка у меня была хорошая… у меня было две машинки, и обе «Оливетти», просто одна с латинским шрифтом, а вторая с русским. Бабуля сначала мне предложила IBM Selectric, но я гордо отказалась: машинки-то неплохие, да и на одной можно легко и шрифт поменять с одного на другой — но вот обслуживать их было мученье и в США только для текущего обслуживания (даже не для ремонта) уже работало несколько сотен небольших мастерских, а старушку «Оливетти» было достаточно маслицем смазать, тряпочкой протереть — и она снова работала. Да уж: лучшее — враг хорошего!

А язык мой — враг мой: спрашивается, на кой черт я комитетчикам вообще сказала, что знаю, кто… нет, правильно сказала, нефиг советских дипломатов и вообще наших граждан на пусть предательства склонять. А доклад — я же на самом деле печатаю быстро, так что еще до полуночи я пять листочков бумаги испачкала и со спокойной совестью пошла в люлю. Вот только сон ко мне все не шел и не шел, и вовсе не из-за вызова в Комитет. Что я, комитетчиков не видела: люди как люди, на нормальных очень похожи. Просто немного на работе своей зацикленные. А работа — да, она очень разная бывает. Я, например, кем сейчас работаю? Тоже не сказать, что я на нормального человека похожа — но это опять-таки специфика работы. Просто именно такая работа мне нравится — а вот им нравится другая, и уж не мне их за это осуждать. И пока я об этом думала (минуты три наверное, не меньше), меня вдруг другая мысль посетила — но вот чучелкина память почему-то мне на возникший у меня вопрос ответа не дала. А вопрос-то элементарный: вот выражение «просто-напросто» пишется через черточку, и частица «таки» пишется через черточку, поэтому «просто-таки» надо писать с черточкой. Но черточка в русских составных словах вроде одна только ставится, и как мне нужно писать выражение «просто-таки-напросто-таки»: с тремя черточками или все же в двух частях? Я уж и все словари пересмотрела, какие только в жизни видела (спасибо чучелке, что для этого из кроватки вставать не пришлось: все одновременно в памяти всплыли — куда так каким-то нейросетям!), учебники по русскому — и нигде ответа не нашла. Вот уж действительно: выражение есть, а слова нет… И на это мажорной ноте я заснула…