— И меня тоже, — затянулся сигареткой Трещалов. — Я уже почти бросил, два дня не курил! И вот сорвался!

— Дай и я сорвусь, — попросил закурить Бурков.

— Не ври, — растирая слезу, сказала Трещалову Светличная. — Ты вчера на съёмках курил.

— Да? — Удивился Владимир Леонидович. — Но день-то всё равно держался!

— Тогда, — я взял стул, с громким ударом поставил его посреди зала и сел. — От препираний перейдём к делу. Присаживайтесь тоже рядом, как на читке пьесы.

Когда актёры были готовы меня слушать, я раскрыл тетрадь, где были набросаны мои мысли и вкратце рассказал, чем они будут, развлекая воспитывать советского театрального зрителя. Идея с творческими встречами в целом была принята благожелательно. Высоцкому кончено очень понравилось, что теперь он будет много и часто исполнять свои песни. А вот Буркову, Трещалову, Шацкой и Светличной безрадостная перспектива быть на подпевках — смущала.

— Ну, вот я не пою, — горячился Володя Трещалов. — Какие актёрские байки я буду рассказывать. Я снимался-то всего один раз. И кроме пьянки ничего смешного на площадке не было!

— Леонидыч, — хрипел бард. — Зато спасём театр. Нам бы месяц до фильмы продержаться!

— Плохая идея, плохая, — гундосил Жора Бурков. — А вы-то чего снова ревёте? — Обратился он к нашим актрисам. — У вас целых две песни! «На тихорецкую» — раз. «Больны не мной» — два. А у меня даже «кушать подано» нет!

— Вот поэтому я приготовил ещё два юмористических номера, — я перелистнул тетрадный листок. — Жора, для тебя номер называется «Раки по пятьдесят рублей».

— Всё-таки будет кушать подано! — Хохотнул "самородок" из Перми.

Я вырвал из тетрадки текст юморески и протянул его Буркову.

— Леонидыч, а для тебя юмористический рассказ «После бани», — я рванул ещё один лист. — Можете прямо сейчас начинать работать над образом.

— А нам? — Хором спросили меня барышни.

Я чисто автоматически полистал ещё раз тетрадь, так чтобы потянуть время. А сам задумался: «Что мне двум блондинкам предложить? Анекдоты про тупых блондинок? Так по мордасам получу!»

— Чего молчишь? — Грозно сверкнула глазами Шацкая.

— Да вот думаю о вас, о женщинах в целом, — я решил тянут время до конца, как «двоечник» на невыученном уроке.

— О вас, о вас, — передразнила меня Нина. — Чё о нас думать, ты не о том сейчас думаешь!

— Не про то, — поправила её Света. — Ты сосредоточься на другом!

— Смешная вещь, — влез в разговор довольный Бурков. — Тут один на днях жабу предлагал! Ну, очень зелёная! Гениально.

— Жора иди отсюда с жабой, репетируй за кулисы! — Вспыхнула более импульсивная Шацкая.

— Семёныч, — шепнул Трещалов Высоцкому. — Пойдем от греха покурим.

Я хотел было улизнуть с мужиками. Но две «белобрысые фурии» повисли у меня на руках и усадили обратно.

— Тетрадь открой, — потребовала Светличная. — Пиши, что ты там про нас думаешь.

— О вас, о вас, — забубнил я себе под нос. — Точно! — Вскрикнул я. — Есть у нас грузин по фамилии Горидзе, а зовут его Авас!

— Мальчики! — Вскочила со стула Шацкая. — Скорее сюда, Богдан с ума сошёл!

Затем со своего места встала Светличная и потрогала ладонью мой лоб.

— Да нет, температура-то нормальна, — сказала она.

«Дурынды двадцатилетние, я вам номер придумал», — хохотнул я про себя.

— Ду-у-у, а! Я вам номер смешной придумал, — улыбнулся я. — На два голоса.

— Ну? — Хором спросили меня девчонки.

— Начинается он так, — я встал со стула. — Сначала на сцене одна… Нина. Рассказывает: «Есть у нас грузин, студент по фамилии Горидзе, а зовут его — Авас. И преподаватель тупой, Петяев Николай Степанович.

— Не тяни резину, — потребовала Шацкая.

— Сейчас, — я пару раз хохотнул. — Вызывает преподаватель студента к доске и спрашивает: «Как ваша фамилия?» Студент: «Горидзе». Преподаватель: «А зовут вас как?» Студент: «Авас». Преподаватель: «Меня — Николай Степанович, а вас?» Студент: «Авас». Меня Николай Степанович, а вас? Авас…

Тут к нам подошли Бурков, Высоцкий и Трещалов, которые уже поняли, в чём «прикол» и тихо посмеивались.

— А что в этом смешного? — Спросила Светличная.

После чего всех согнуло пополам от смеха.

— Вот на этих словах, — красный как помидор, выдавил я из себя. — Выходит на сцену Света и спрашивает: «Что вы смеётесь? Я тоже хочу»…

Торжество по поводу рождение нового Московского театра «Школы Современной пьесы» было решено перенести в буфет и по этому поводу открыть несколько бутылочек лимонада.

— Спектакль, значит, закрыли, а вам весело? — Удивлялась продавщица тётя Зина.

— Зинаида Петровна, закрыли любительскую театр-студию при ДК, а открыли профессиональный театр, — улыбался Высоцкий. — Это же надо понимать!

— А как это понимать? — Решил немного покривляться Бурков.

— Богдаша, как это понимать? — Переадресовал вопрос мне бард.

— Лично я ничего не понимаю, — я скорчил умное лицо.

После такой развесёлой репетиции любая самая безобидная фраза вызывала у актёров гомерический хохот. Поэтому все шесть человек, причастных к сознательному сценическому перевоплощению, сейчас дружно гоготали, распугивая из буфета покупателей.

— А что вы смеётесь? Я тоже хочу, — сказала Светличная, после чего ещё пять минут никто не мог открыть даже бутылку лимонада.

Когда народ немного успокоился, я отозвал жору Буркова на разговор. Нужно было решить небольшой бытовой вопрос. Всё-таки комната, где он сейчас спал, принадлежала мне.

— Георгий Иванович, — начал я официально. — Вы уже практически москвич. В фильме сыграли хорошо, в труппу вписались отлично. Осталось вас только поселить где-то на постоянной основе.

— Съезжать мне значит с твоих квадратных метров? — Догадался Бурков.

— Вот ключ от комнаты в Большом Каретном переулке, я из неё ещё не выписался, месяц можно жить смело, — я протянул ювелирный железный инструмент для открытия замка. — Скоро деньги потекут маленьким бойким ручейком в карман, и подыщем что-то более приличное.

— А Светка значит, в гостевой комнате жить останется? — Хитро прищурился «самородок» из Перми.

— Комната для гостей задумывалась для форс-мажорных ситуаций, поэтому и со Светой я тоже поговорю, — пообещал я.

Если на первых хоккейных играх на приз «Советского спорта» народу было немного, то к третьему дню соревнований зритель массово потянулся на трибуны. Билеты на «Каток «Сокольники» были не дорогие, поэтому посетить хоккей могли себе позволить и студенты, и школьники, и молодые симпатичные барышни, которых интересовали исключительно не женатые московские спортсмены.

Виталий Петрович Костарев, который стоял сейчас за спинами своих хоккеистов в первой игре с Ленинградским «Кировцем» сильно волновался. Всю ночь накануне нормально не спал, да и сегодня на обеде кусок в горло пролезал с большим трудом. Ведь эта встреча могла стать и последней, так как формат турнира — олимпийский: проиграл, вылетел.

— Малков дорабатывай, дорабатывай в защите! — Крикнул Костарев, когда в очередной раз всю пятёрку игроков, которые застряли в зоне атаки, «отрезал» неточный пас крайнего нападающего. — Б…ть! Догоняй, догоняй, цепляй! Б…ть!

Но ни крепкие мужские выражения, ни скорость защитника Стаса Малкова, ни самоотверженная игра вратаря Виктора Родочева не спасла от третей пропущенной шайбы, которую ловко пропихнул в пустой угол нападающий ленинградцев с говорящей фамилией Быстров.

— Го-о-ол! — Громче всех заорали игроки на скамейке запасных «Кировца».

Почти три тысячи человек на трибунах катка, которые ещё не определились за кого болеть, из вежливости похлопали автору забитой шайбы. Костарев сначала посмотрел на табло, где часы показали, что осталась чуть меньше одной минуты до окончания первого тайма, а больше цифры отобразили 2:3 в пользу команды из Ленинграда. Затем наставник пермяков бросил взгляд на тройку Крутова. В глазах его можно было прочесть три разнонаправленных чувства — ненависть, недоумение и надежда. Ненависть, потому что все три шайбы были пропущены из-за игры по непонятным для хоккеистов команды схемам. Недоумение из-за того, что Крутов перед игрой отдал вратарю соперника свою вторую маску «кошачий глаз», которая уже дважды спасла тому лицо. И надежда, если обе ответные шайбы забили игроки этой необычной тройки нападения, значит, забьют ещё и можно в итоге победить.