Свет исходил от самих стен. Мягкое, ровное матовое свечение, льющееся из глубины материала, как будто стены были полупрозрачными, и за ними горела лампа. Свечение было слабым, однако его вполне хватало, чтобы различать очертания предметов и не спотыкаться.

Помещение оказалось просторным, с высоким куполообразным потолком. Вдоль стен стояли конструкции, назначение которых я не мог определить с первого взгляда. Не мебель в обычном понимании. Столы из того же белого материала, вплавленные в пол, как будто выросшие из него.

На столах лежали какие-то предметы: металлические рамки, стеклянные пластины, трубки из прозрачного материала, соединённые в сложные переплетения. Всё было покрыто толстым слоем серой пыли, которая скопилась за столетия или тысячелетия, но не тронуто ни ржавчиной, ни коррозией, ни гнилью. Материалы, из которых всё это было сделано, не подчинялись обычным законам разрушения.

— Лаборатория, — пробормотал я, осматривая ближайший стол. — Исследовательская лаборатория.

Рагнар повернулся ко мне с выражением, которое означало «объясни на человеческом языке».

— Здесь что-то изучали, — уточнил я. — Проводили опыты. Видишь эти трубки, рамки, пластины? Наверняка это оборудование для экспериментов. Как в лавке алхимика, только на несколько тысяч лет вперёд.

На стенах были надписи. Не резные, не нарисованные, а будто впечатанные в материал изнутри, чёрные знаки на белом фоне. Символы, непохожие ни на один алфавит, который я знал. Не имперский язык, не пиратский жаргон, не арабская вязь, которой пользовались южные торговцы. Угловатые знаки, строгие и геометричные, каждый из которых состоял из прямых линий и острых углов.

Я приблизился к стене и вгляделся в символы. Первые секунды они оставались бессмысленным набором угловатых чёрточек. Потом печать на предплечье дёрнулась, жар стал чуть интенсивнее, и в голове словно щёлкнул невидимый переключатель.

Знаки поплыли, перестроились, и я с удивлением понял, что начал различать смысл. Не читать в полном значении этого слова, скорее угадывать, подбирая обрывки чужой памяти, которой успел поделиться со мною Левиафан. Элементал прожил тысячи лет рядом с этой цивилизацией, их язык отпечатался в его памяти, а память Левиафана теперь лежала где-то в глубинах моего сознания.

— «Лаборатория кристаллической энергетики», — прочёл я вслух, водя пальцем по надписи над дверным проёмом, ведущим дальше вглубь здания. — «Корпус три. Отдел прикладных исследований».

— Ты читаешь это? — Гелиос уставился на меня с нескрываемым изумлением.

— С трудом, — признался я. — Память Левиафана. Когда я запечатал его, часть его воспоминаний перешла ко мне. Я не владею языком, и будь такая необходимость — объясниться бы не смог, но обрывки застряли в голове, и иногда получается сложить буквы в слова.

— Демоническое знание, — паладин произнёс это без прежнего отвращения, скорее с усталым констатированием факта. Ещё недавно он назвал бы это богомерзостью и потребовал, чтобы я покаялся. Но сейчас просто кивнул и двинулся дальше.

Мы прошли через несколько залов. Везде одна картина: лабораторные столы, оборудование, надписи на стенах. Кристаллическая энергетика. Я вчитывался в надписи, складывая из угловатых символов слова и фразы, и постепенно картина прояснялась.

Этот комплекс был исследовательским центром, где учёные древней цивилизации изучали свойства магических кристаллов. Те самые кристаллы, которые в нынешнем мире используются повсеместно: кристаллы Огня для нагрева, кристаллы Ветра для полёта, кристаллы Воды — для парового двигателя.

Мы используем их как батарейки, вставляем в приборы и пользуемся, не понимая, как они работают. Может быть, здесь их и изобрели и сумели синтезировать? Или изучали — разбирали на составляющие, измеряли потоки энергии, строили теории и проверяли гипотезы.

В одной комнате на стене нашлась схема. Белые линии на тёмном фоне, сложная паутина соединений, в узлах которой стояли стилизованные изображения кристаллов. Подписи были слишком мелкими, чтобы разобрать без лупы, но общий смысл я уловил.

Схема описывала передачу энергии между кристаллами на расстоянии. Беспроводная передача стихийной энергии, усиление сигнала через промежуточные узлы, фокусировка потока в заданной точке. Вот он — принцип, который лежал в основе климатической машины.

— Они создали технологию здесь, — произнёс я, обводя рукой комнату. — Климатическую машину спроектировали в этих стенах. Учёные, а не маги. Инженеры, которые понимали физику кристаллов на уровне, до которого нам — как до луны. До трёх лун, если точнее.

— Учёные, которые уничтожили мир, — мрачно добавил Рагнар.

— Или те, чьи разработки кто-то украл и использовал для уничтожения, — возразил я. — Это не одно и то же.

Мы вошли в следующее помещение, и здесь увиденное заставило нас остановиться…

Комната была меньше предыдущих, скорее кабинет, чем лаборатория. Стол у стены, полка с рядами цилиндрических контейнеров, кресло, плавно выраставшее прямо из пола. И скелет.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, как человек, который уснул на рабочем месте и не проснулся. Кости были выбелены временем, и давно должны были истлеть и рассыпаться прахом, но когда я присмотрелся, заметил, что они сохранились удивительно хорошо. Ни следов грызунов, ни трещин от перепадов температуры. Мёртвые Земли сохраняли всё, что попадало в их пределы, как формалин сохраняет образцы в медицинских лабораториях.

На скелете висели остатки одежды. Причём это были не пустынные тряпки из грубой ткани песочного цвета, к которым я привык за время жизни в Пустоши. Что-то другое — материал, похожий на тонкую кожу, но слишком гладкий и однородный для натурального. Неизвестная нам синтетика, как и стены здания. Одежда сохранила даже цвет — бледно-голубой с белыми вставками на плечах, и на левой стороне груди виднелась эмблема: стилизованное изображение кристалла в круге из лучей.

— Учёный, — определил я. — Сотрудник этого комплекса.

Рядом с креслом, на полу, лежала прямоугольная пластина из плотного серого материала, похожая на тонкую книгу. Я поднял её и открыл. Внутри оказались страницы, тоже из синтетического материала, тонкого как пергамент, но гораздо более прочного и долговечного. Страницы оказались исписаны мелким почерком — всё те же угловатые символы, но написанные от руки, неровно, с исправлениями и помарками.

Нетрудно было догадаться, что это рабочий дневник.

Я перелистнул несколько страниц. Первые записи были аккуратными, деловыми, похожими на скучный служебный журнал: даты (в непонятной системе летоисчисления), результаты экспериментов, числовые данные. Однако чем дальше, тем сильнее почерк менялся, становился торопливее, крупнее. Помарок и зачёркиваний прибавлялось с каждой записью.

Я вчитывался, складывая слова из обрывков, благодаря Левиафану всплывавших в памяти, и каждая новая фраза ложилась в общую картину как фрагмент мозаики. Не все слова поддавались расшифровке. Некоторые я угадывал по контексту, другие так и остались непонятными. Но общий смысл проступал сквозь пробелы, как рисунок проступает сквозь слой грязи на старом холсте.

— «…эксперимент вышел из-под контроля», — прочёл я вслух, и мой голос в маленькой комнате звучал гулко, словно доносился издалека. — «Машина перекачивает воду быстрее, чем мы рассчитывали. Модель предсказывала плавное перераспределение влаги, но реальные показатели…» дальше цифры, не могу разобрать, какая-то система измерений, «…превышают расчётные в…» Не разберу, во сколько раз. «…Нужно остановить её, но Совет отказывается…»

Я перевернул страницу. Почерк стал ещё более нервным, буквы прыгали, как кардиограмма.

— «…Они верят, что контролируют процесс. Три голосования. Трижды отказ. Совет считает, что побочные эффекты…» Тут слово не могу прочитать. «…временные и обратимые. Но данные говорят об обратном. Уровень…» Опять непонятный термин. «…падает…» тут опять не понимаю; что-то вроде «умножение на умножение»… возведение в степень, что ли? В общем, «очень быстро». «Реки на юге уже обмелели. Через двадцать лет»…