Шлюп набирал скорость, удаляясь от каньона, и ночная пустыня расстилалась впереди, тёмная и бесконечная. Три луны заливали барханы серебристым светом, и после адского зарева горящего города лунный свет казался неестественно холодным и мёртвым.

И тогда я принял решение.

Оно пришло не как озарение, не как вспышка гениальности. Оно формировалось всю ночь, с того момента, когда я увидел огоньки крейсеров на горизонте. Нарастало с каждым трупом на улицах Порт-Каракума, с каждым пожаром, с каждым криком раненых и умирающих. И сейчас, при виде панорамы горящего города, оно созрело окончательно, как нарыв, который нужно вскрыть, потому что иначе он отравит всё тело.

Дело в том, что я знал кое-что такое, чем не успел ещё поделиться с друзьями. Потому что и сам не до конца пока решил, что с этим делать. Эти знания открылись мне в момент пленения Левиафана — каскадом ярких видений, как во сне. Однако были они столь последовательны и логичны, что мне даже в голову не приходило усомниться в их правдивости.

Поначалу большая часть образов была непонятной: абстрактные волны, узоры течений, языки, которых я не знал. Но затем среди этого хаоса проступили картины, настолько чёткие и яркие, что я до сих пор видел их с закрытыми глазами.

Они объясняли всё: почему мир стал пустыней, зачем мой отец ушёл в сердце Пустоши и с какой целью империя охотится за магами Воды.

Левиафану довелось стать свидетелем удивительных вещей. Ведь прежний мир погиб не от природной катастрофы. Не было ни извержения вулкана, ни удара метеорита, ни божественного гнева.

Была… машина — древнее устройство. Колоссальное, размером с целое здание, а может и больше. Его создала цивилизация, которая жила здесь до нас. Левиафан помнил этих людей, он был их союзником. Они строили города из белого камня на берегах полноводных рек. Носили одежды, окрашенные в цвета, которых мы тут даже представить не можем, потому что все красители изготавливали из растений, которых теперь в пустыне нет. У них были сады, поля, виноградники. Их дети купались в озёрах, а не дрались за глоток тёплой воды из бурдюка.

Я видел это глазами Левиафана. Ощущал запах мокрой травы на широком лугупрохладу под сенью густых деревьев. Слышал шум водопада и пение птиц. Мир, который существовал на этом самом месте, под нашими ногами, под миллиардами тонн песка.

И вот эти люди построили машину для управления климатом. Направляли реки, вызывали дожди, регулировали температуру. Мощная технология, которая позволяла превращать пустыню в сад и наоборот.

Левиафан помнил реки. Широкие, полноводные, в которых можно было плавать часами. Леса на берегах, где деревья вырастали до неба. Озёра, в которых отражались облака. Изобильный мир, насыщенный водой.

Машина работала безупречно на протяжении столетий. Пока кто-то её не перенастроил. Левиафан не знал, кто именно и зачем. Он увидел только результат. Машину переключили в обратный режим. Вместо того чтобы собирать влагу из атмосферы и направлять её в реки, она начала высасывать воду из мира. Из рек, из озёр, из почвы, из воздуха. Медленно, но неотвратимо, как насос, который включили и забыли выключить.

Сначала обмелели ручьи. Потом реки начали сужаться и отступать. Фермеры копали колодцы глубже, но вода уходила быстрее, чем они успевали за ней тянуться. Деревья роняли листья и засыхали, не успев дать плодов. Озёра превращались в болота, потом в сухие впадины, потом в ямы, заполненные потрескавшейся глиной. Глина рассыпалась в пыль, а пыль уносил ветер.

Люди бежали, гибли, воевали за последние источники. Целые народы снимались с мест и уходили, надеясь найти где-нибудь воду. Не находили, разумеется. Потому что машина работала повсюду. Она высасывала влагу из всего континента одновременно, равномерно и беспощадно. Левиафаны укрылись под землёй, привязав себя к уцелевшим подземным родникам. И мир стал таким, каким мы его знаем. Океаном песка под тремя лунами.

И вот эта машина работает до сих пор, уже несколько тысяч лет. Она стоит в сердце Пустыни, в самом центре континента, и продолжает вытягивать из мира остатки влаги. Каждый год пустыня расширяется. Каждый год рек становится меньше. Каждый год источники пересыхают. И если её не остановить, однажды не останется ни капли воды. Вообще нигде. Древний механизм методично высасывал жизнь из этого мира — день за днём, ночь за ночью.

И до неё можно добраться. Пусть это сложно, смертельно опасно, на грани самоубийства, но возможно. Ведь это мёртвая полоса, территория, откуда не возвращаются контрабандисты. И всё же, там можно выжить, если знать как и если быть достаточно упрямым.

Вопрос в том, готов ли я пройти этот путь. Если мне это удастся, то права на ошибку у меня не будет. Необходимо будет узнать всю правду о машине, о дефиците воды, о монополии Императора.

Но это слишком опасные знания. На каждого кто подберётся к этой тайне слишком близко не просто объявят охоту. Многие из нашей компании и без того в розыске — это не новость. Но обладатель такой правды станет прямой угрозой самому императору, всей империи, всему текущему устройству мира…

И значит, мне нельзя уходить со всеми.

Я повернулся к рулевой рубке. Гелиос стоял у штурвала, Рагнар рядом, придерживаясь за переборку. Кашкай сидел у борта, обнимая сумку. Сульфур разглядывал горизонт, высматривая угрозы вдали.

Что ж, решение было рисковым, но самым логичным… без меня угроза для группы становилась всё-таки чуть ниже. Рагнар опытный капитан, Гелиос отлично владеет управлением этим кораблём, да и Барса с ребятами не подведут.

На душе правда скребли кошки. Потому что теперь предстояло бросить людей, которые стали мне ближе, чем любые коллеги из прошлой жизни. Бросить Рагнара, который называет меня «сынок» и смотрит так, будто я и вправду его сын.

И всё же решение было правильное. Правильные решения не обязаны быть приятными.

Шлюп снизился, проходя над барханами на высоте не больше трёх метров. Скорость была невысокой, Гелиос осторожничал, привыкая к управлению. Ниже барханов мелькала каменистая площадка, ровная и пустая.

Я подошёл к борту, перекинул ногу через край. Рагнар это увидел.

— Сынок? — голос капитана прозвучал резко, недоумённо. — Ты что делаешь?

Я перекинул вторую ногу и сел на борт, свесив ноги наружу. Ветер бил в лицо, песок хлестал по щекам. Внизу, в трёх метрах, мелькали песчасные волны, залитые лунным светом.

— Летите без меня! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я вас найду!

— Какого чёрта⁈ — Рагнар рванулся ко мне. — Стой! Не смей!

— Если мы все на одном корабле, нас сбивают одним залпом — и всё кончено! — я кричал, перекрывая гул кристаллов и свист Ветра. — За мной охотится слишком много разных сил! Не хотелось бы, чтобы и вас зацепили за компанию.

— Сынок, не надо! — Рагнар протянул железную руку, но не рискнул схватить меня за плечо. Лицо капитана было перекошено, и на нём теперь отображалось всё то, чего старый пират никогда не показывал: страх, боль, отчаянная любовь отца, который теряет сына.

Кашкай вскочил на ноги, только ожерелье зазвенело.

— Духи против! — заорал он. — Духи говорят, я должен идти с тобой, слышишь⁈

Сульфур смотрел на меня расширенными глазами и оторопело молчал. Не было ни заявлений о величии, ни наполеоновских тирад. И почему-то молчание Сульфура пугало больше, чем крики остальных.

Гелиос обернулся от штурвала. Глаза паладина встретились с моими. И в этих глазах, холодных и усталых, я прочёл понимание. Гелиос был воином. Он знал, что такое тактическое решение, принятое вопреки инстинкту самосохранения.

— Глядишь, и от тебя отстанут, святоша, — подмигнул ему я.

Паладин коротко кивнул, и этот кивок был весомее любых слов.

— Берегите себя, — бросил я и оттолкнулся от борта.

Полёт длился секунду, может, две. Ночной воздух свистнул в ушах. Песок ударил в ноги, колени подогнулись, и я покатился по бархану, набивая рот и нос песком. Перекатился дважды, трижды, остановился, распластавшись на склоне.