Очередной залп обрушился на набережную в пятидесяти метрах впереди нас. Снаряды взорвали каменную мостовую, и фонтан осколков, грязи и речной воды взлетел на высоту третьего яруса. Взрывная волна швырнула нас на землю. Я покатился по камням, чувствуя, как острые края мостовой рвут ткань куртки и царапают кожу на локтях. Кто-то навалился на меня сверху, оказалось это Кашкай, которого подбросило и шваркнуло на мою спину.

— Духи послали мне мягкую посадку, — прохрипел шаман, скатываясь в сторону.

— Рад стараться, — прошипел я, выплёвывая песок и каменную крошку.

Поднявшись на ноги, мы наскоро осмотрели себя — пока обошлось без потерь (кровоточащие ссадины не в счёт). Все целы, все на ногах. Рагнар поморщился, оттирая жирную копоть, заляпавшую новенькую железную руку, ребром здоровой ладони.

Перебравшись через груду оставшихся от взрыва развалин, мы наконец-то оказались у самых причалов — и остановились.

Корабли горели все до единого. Каждое судно, каждая мачта и каждый парус были охвачены пламенем. Огонь поднимался от самой воды до скальных стен, и жар от него был такой, что кожу на лице мгновенно стянуло. Мачты падали одна за другой, подламываясь у основания с протяжным треском, и каждое падение поднимало столб искр, который уносился вверх и терялся в чёрном дыму.

У дальнего причала стоял хорошо знакомый нам «Ржавый Клык». Вернее, то, что от него ещё осталось. Корпус обуглился до черноты, паруса полностью сгорели, рангоут превратился в обугленные обломки. Паровой двигатель, сердце корабля, был пробит снарядом, и из пробоины валил густой пар, смешиваясь с дымом.

— Нет… — глухо выдохнул Рагнар, и в одном этом слове было столько горечи, что я физически ощутил его боль. Капитан прекрасно знал, какой ценой далось его почти мистическое исцеление после пыток, и много расспрашивал как о самом походе, так и про «Ржавый Клык», мечтая когда-нибудь посмотреть на корабль, послуживший для его спасения, а то и познакомиться с командой.

Увы, любоваться тут было уже нечем. Зато у обгорелого остова, раньше бывшего причалом, в свете пожарища я разглядел людей.

Барса стоял на коленях рядом с чьим-то телом. Чернокожий здоровяк, способный согнуть подкову голыми руками, осторожно поддерживал голову кого-то из своего экипажа. Очевидно, тот ещё дышал, но двигаться уже не мог. Рядом лежали ещё двое. Из двенадцати человек команды «Ржавого Клыка» я насчитал семерых живых. Некоторые были ранены, все поголовно — в ожогах и копоти.

Барса поднял голову, увидел нас, явно узнал меня и тяжело встал. Лицо его было чернее чёрного — от сплошного слоя гари, левый глаз заплыл, на щеке багровел серьёзный ожог. Руки его были в крови, но чья она в темноте и пляшущих отсветах пламени было не разобрать.

— Командир, — хрипло произнёс он, обращаясь ко мне. — Рад, что ты жив. Но корабля нет. Имперцы расстреляли причалы первым же залпом. Мы потеряли Грума и Фиалку. Хасан ранен тяжело.

Грум и Фиалка. Имена, за которыми стояли живые люди, которых я знал, с которыми вместе ходил на весьма рискованное дело… Грум, низкорослый рыжий матрос, вечно жевавший табак и рассказывавший скабрезные анекдоты. Фиалка, молчаливая смуглая женщина, лучший стрелок на «Ржавом Клыке», способная попасть в монету с пятидесяти шагов. Они были мертвы.

— Все целые корабли уже ушли из каньона, — продолжал Барса. — Кто успел, тот отчалил при первой тревоге. Остальные горят. У нас нет транспорта.

Я лихорадочно соображал, и никак не мог ничего придумать. Бег по горящему городу, планы, рушавшиеся раньше, чем я успевал их логически достроить — всё это мешало соображать.

Мы оказались в ловушке, город уже окружён, корабли уничтожены. Нас пятеро, но есть ещё пираты, правда все они не в лучшей форме, а кто-то и вообще тяжело ранен. Имеющихся ресурсов — даже если рискнуть и начать колдовать и выпустить удерживаемых моей печатью демонов — не хватит даже для прикрытия самого позорного бегства «хоть куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда».

А над нами висят пять имперских крейсеров, продолжающих сыпать с неба огонь и десант, и где-то над городом кружат, зачищая территорию, невесть сколько шустрых корветов. Приемлемых вариантов что-то сходу не находилось. Но умирать я не планировал. Категорически.

— Нужен транспорт, — сухо сообщил Рагнар, и в голосе его звучала не просьба, не мольба, а констатация факта, столь же непреложного, как закон тяготения. — Без корабля мы покойники.

Все молчали. Гул канонады заполнял паузу, которая в другой обстановке была бы неловкой. Здесь она была смертоносной, и каждая секунда промедления приближала момент, когда имперский десант доберётся до причалов и зачистит набережную.

И тогда заговорил Гелиос.

— Имперский шлюп, — произнёс паладин, и голос его звучал спокойно, почти буднично, как если бы он предлагал зайти в таверну пропустить стаканчик. — Десантный транспорт. Здесь к ним не подойти; но те, что высаживают людей на верхних ярусах и на западной террасе, после высадки наверняка остаются на месте, ждут сигнала к эвакуации. Это малые экипажи: посудина человек на двадцать, плюс рулевой и пара охранников. В некоторых рулевой остаётся на страже, а другие бросают и просто так, а подбирают потом. Мы захватим один и уберёмся отсюда к чёртовой матери.

Тишина. Относительная тишина, потому что вокруг по-прежнему гремела канонада. Но внутренняя тишина, которая наступила после слов Гелиоса, была оглушительной.

Рагнар уставился на паладина. Кашкай уставился на паладина. Даже Сульфур уставился на паладина, хотя с его дальнозоркостью вряд ли разглядел выражение лица Гелиоса на расстоянии в три шага.

Бывший паладин Инквизиции предлагал захватить имперское судно. Человек, который двенадцать лет жизни отдал служению императору, только что назвал имперский корабль «посудиной» и выразил готовность его украсть. Кризис идентичности завершён, новая идентичность утверждена, точка невозврата пройдена.

— Я знаю их конструкцию, — продолжил Гелиос, так и не дождавшись никакой реакции. — Я летал на таких шлюпах десятки раз. Они рассчитаны на двадцать-тридцать десантников, а в движение приводятся кристаллами Ветра. Рулевое управление простое: штурвал и рычаг тяги. Скорость ниже, чем у крейсера и у корвета, но достаточная, чтобы уйти в пустыню раньше, чем нас хватятся.

Рагнар медленно оскалился. Хищная, волчья усмешка расползлась по его лицу, и на секунду он снова стал тем самым капитаном «Безжалостного», которого боялась вся Пустошь.

— Парень, — обратился он к Гелиосу, — если мы выживем, я лично куплю тебе бутылку лучшего вина, которое найду.

— Я не пью, — отрезал Гелиос.

— Это поправимо, — отмахнулся капитан.

— Куда пойдём? — вмешался я, потому что обмен любезностями в центре артиллерийского обстрела не входил в мой список приоритетов.

Гелиос прикрыл глаза на секунду. Ауры. Он сканировал окрестности, выискивая скопления людей и демонов.

— Западная терраса, — ответил он. — Четыреста метров отсюда, вверх по боковой лестнице. Один шлюп, в нём экипаж из четырёх человек. Десант уже высадился и ушёл вглубь города. Рядом со шлюпом ещё около десятка солдат, резерв, ждут приказов.

— Десять солдат плюс четыре члена экипажа. Четырнадцать имперцев, — Рагнар быстро подсчитал. — Двенадцать нас, считая раненых. Берём?

— Берём, — отозвались мы одновременно. Все — включая Сульфура, который подкрепил свой ответ потрясанием лука и заявлением о том, что «великий Сульфур не знает страха», на что Рагнар посоветовал ему познакомиться со страхом поближе, потому что это крайне полезно для выживания.

Мы двинулись вдоль набережной, держась в тени зданий. Барса и его люди шли замыкающими, ощетинившись оружием. Раненых поставили в середину строя, прикрыв с боков. Женщина с наспех перевязанной кистью (кажется, её звали Нури), отказалась идти в середине и встала рядом с Барсой, сжимая здоровой рукой короткий клинок.