Костёр потрескивал, разбрасывая искры. Ветер выл за костяными стенами, бессильно швыряя в них песок. Я молчал, давая капитану время.

— Она ушла на следующий день. Забрала половину команды — тех, что захотели с ней отчалить — шлюпку и три месячных запаса провизии. Я не стал её останавливать, потому что знал: если останется, отравит весь экипаж своей злобой. Как опухоль, пускающая метастазы, которые жрут тело изнутри.

— Столько лет дружбы, — тихо проговорил я.

— Столько лет коту под хвост, — Рагнар усмехнулся без веселья. — Она основала свою флотилию. Осела в Порт-Каракуме. По слухам, стала членом Совета Капитанов. А я продолжал ходить на «Разрушителе», пока имперцы его не потопили.

— Думаешь, она тебя простила?

Капитан долго молчал. Потом покачал головой.

— Марта никогда никого не прощала. Это её главное достоинство… и главный порок.

Рагнар замолчал и уставился в огонь. Я не стал продолжать расспросы. Бывают истории, которые рассказывают один раз, и больше к ним не возвращаются.

Ближе к полуночи Кашкай и Рагнар уснули. Капитан храпел, привалившись к костяной стене. Шаман свернулся клубком вокруг сковороды, как кот вокруг любимой игрушки. Верблюды устало сопели в углу.

Мы с Гелиосом остались дежурить. Паладин сидел напротив меня через костёр. Белые волосы отливали золотом в пляшущем свете. Шрам от левого глаза до рта казался чёрной трещиной на лице. Меч лежал рядом, клинок слабо мерцал серебром.

Долгое время мы молчали. Слушали вой бури и треск углей. Я привык к молчанию Гелиоса и не пытался его разговорить. Но этой ночью и паладина отчего-то потянуло поговорить. Может быть песчаная буря виной тому, что всех потянуло на откровенность.

— Мне было семь, когда я убил демона.

Голос был тихий и ровный. Будто Гелиос рассказывал о чужой жизни, а не о своей.

— Тварь забралась в нашу деревню ночью. Убила отца, мать, соседей. Я спрятался в погребе. Но демон нашёл меня: вломился через люк и потащил наверх. Я схватил отцовский нож и ткнул ему в горло.

Он помолчал, подбрасывая ветку в огонь.

— Демон сдох. А я вырезал его сердце и съел — не знаю, зачем. Что-то заставило меня. Словно голос в голове, инстинкт, безумие. После этого я три года бродил по пустыне и убивал всё живое на своём пути.

— И тогда тебя нашёл Константин.

— Он нашёл меня в яме, куда я провалился, от истощения потеряв способность ориентироваться. Голый, грязный, с безумными глазами. Любой другой добил бы меня и был бы прав.

Гелиос поднял взгляд от костра и посмотрел мне в глаза. Впервые в его взгляде не было ни осуждения, ни вызова. Только усталость и растерянность.

— Константин провёл обряд Очищения. Обряд длился три дня и три ночи. И так он выжег скверну из моего рассудка. Вернул мне способность мыслить, чувствовать и отличать добро от зла. Он стал мне отцом, наставником и тем единственным человеком, которому я доверял.

Я понимал, к чему он ведёт. И снова молчал, давая ему дойти до сути.

— А теперь этот человек уничтожил целый город, — Гелиос стиснул зубы. — Вместе с жителями — тысячи невинных. Женщины, дети, старики… и у всех были заботы, хлопоты, планы на завтрашний день. Но Воронеж превратился в опалённый котлован. Потому что ему одному — в белом плаще — так показалось проще. Чтобы хоть таким образом — достать.

— Что достать? — Он явно ждал этого вопроса и кивнул в мою сторону.

— Тебя. Из-за тебя он это сделал.

— Я знаю, — ответил я ровно. — И поверь, мне от этого не легче.

Гелиос откинулся назад и уставился в темноту между рёбрами скелета. Буря по-прежнему гудела за стенами нашего убежища.

— Либо Константин изменился, — произнёс он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Либо я никогда его не знал. И не могу решить, какой вариант хуже.

Я посмотрел на паладина и впервые увидел его без брони. Не физической, та была на месте. Без внутренней, которая защищала его от мира. Передо мной сидел не фанатик с промытыми мозгами, не охотник на демонов, не заносчивый святоша и не палач демонологов. Это был потерянный человек, у которого выбили почву из-под ног. Как сотрудник, обнаруживший, что его компания оказалась пирамидой.

— Может, он и не менялся, — осторожно предположил я. — Может, ты просто видел в нём то, что хотел видеть. Так бывает, когда мы благодарны кому-то. Благодарность, бывает, слепит сильнее солнца.

Гелиос надолго замолчал. Потом кивнул, едва заметно.

— Возможно, ты прав, демонолог. Возможно, ты прав.

Мы оба замолчали, уставившись в огонь. Больше слов не требовалось. Костёр потрескивал, буря выла, древние кости защищали нас от стихии. И между мной и паладином что-то сдвинулось. Это была ещё не дружба, нет. До дружбы было далеко. Но лёд, сковывавший наше общение, дал первую трещину.

И тут наше, уже ставшее довольно утомительным, молчание прервал стук костей.

Однако на сей раз нашему спокойному отдыху помешал вовсе не какой-нибудь оживший скелет или иная нечисть. Как оказалось, это был стук не древних костей, а игральных. Кашкай и Сульфур устроились за плоским камнем. Оба должны были спать, но вместо этого азартно резались в кости. Откуда у шамана взялся набор игральных костяшек, я спрашивать не стал. Наверняка стянул у кочевников.

— Шесть и четыре! — Сульфур хлопнул ладонью по камню. — Десять! Победа великого Сульфура!

— Не-а, — Кашкай тряхнул стаканчик и высыпал кости. — Двойная шестёрка. Двенадцать очков, как ни крути. Мои монетки, дружок.

— Мошенник! — Сульфур вытаращил до этого прищуренные глаза. — Ты жульничаешь! Третий раз подряд!

— Духи не мошенничают, — шаман невозмутимо сгрёб горсть медяков со стола. — Духи оптимизируют вероятность.

— Это одно и то же!

— Вовсе нет. Мошенничество подразумевает злой умысел. А духи действуют из чистого гуманизма.

— Какого ещё гуманизма⁈

— Они заботятся о моём финансовом благополучии. Потому что бедный шаман никому не нужен.

Сульфур зарычал и потребовал реванш. Кашкай охотно согласился. Кости застучали по камню снова. Я поймал взгляд Гелиоса; паладин наблюдал за парочкой как за пожаром в сумасшедшем доме. Но в уголке его рта мелькнула тень усмешки. Эх, не видел он, как Кашкай играл в напёрстки…

Буря выла всю ночь и всё утро. Лишь к полудню следующего дня ветер начал ослабевать. Песчаная стена отступила, уползая на восток. Воздух стал прозрачнее, хотя мелкая взвесь ещё висела в нём рыжеватой дымкой.

Мы собрали лагерь. Верблюды поднялись, отряхиваясь от песка. Кашкай привязал сковороду к седлу и забрался наверх. Сульфур попрощался со своей «загородной резиденцией» прочувствованной речью, которую никто не слушал.

Зато во время этого выступления мы все взобрались на верблюдов, так что вопрос, кому идти пешком сегодня решился сам собой. Я по-прежнему помогал Рагнару, а Сульфур, презрительно поглядывая в сторону Кашкая, заявил, что находит ниже своего достоинства весь день трястись в седле рядом с этим жуликом.

Перевал через Костяную гряду оказался проходом между двумя гигантскими позвонками — каждый позвонок был размером с двухэтажный дом. Между ними зиял проём шириной метров пять, отполированный ветрами до зеркального блеска. Отсюда открывался вид на южную сторону хребта.

А посмотреть было на что!

За перевалом простирался глубокий каньон; извилистый, прорезавший каменное плато как ножом. Стены его уходили вниз метров на двести. А на дне, в тени скал, поблёскивала вода. Самая настоящая живая вода — не мираж, не пот и не слёзы. Река, петлявшая по дну.

Вдоль берегов лепились строения. Дома, высеченные прямо в скалах. Мастерские, склады, причалы. Мачты кораблей торчали между скальными выступами. Дым поднимался от десятков труб и костров. И всюду внизу копошились люди, отсюда казавшиеся маленькими как муравьи.

— Порт-Каракум, — выдохнул Рагнар.

— Нарекаю его Южной столицей империи Сульфура! — не упустил момент лучник.