А перед этим вышла еще одна моя пластинка, миньон, причем тиражом всего в сто сорок тысяч: больше с одного лакового диска отштамповать просто было нельзя. Но на просьбы «Мелодии» (и лично Екатерины Алексеевны) передать в ВСГ фонограмму я отвечала категорическим отказом. И не потому, что не хотела, чтобы больше пластинок наштамповали, а потому, что надеялась, что с новым рекордером сама успею матриц понаделать до Нового года. Потому что точно знала: с новой технологией с одного «оригинала» можно и пару миллионов пластинок отштамповать без потери качества.

Но, несмотря на небольшой тираж, песня звучала буквально из каждого утюга, причем больше частью не с пластинок, а ее дети пели. Не только «дошкольного и младшего школьного», но и вполне себе старшеклассники, и даже взрослые дяди и тети. Мне с пластинки вообще какие-то копейки поступили: детские песни оплачивались по-нищенски, так что мне со всего тиража заплатили только семьсот рублей. Но я запись-то не ради денег делала, а «ради славы» — хотя имела в виду славу вовсе не музыкальную, в инженерную. Но вот «Жу-жу» от «Президента и Амазонки» мне и музыкальной славы подвалила: меня даже в школе несколько дней школьники встречали этой песней.

А еще на меня перестали сердиться «большие дяди», видимо у них в Китае все неплохо так пошло. И Леонид Ильич на день учителя лично приехал к нам в школу, чтобы учителей с праздником поздравить. То есть меня в основном, но он и всех остальных не забыл — а после концерта в актовом зале подошел ко мне и спросил:

— Гадина, я давно уже знаю, что ты настоящая Гадина: твоя «жу-жу» у меня в ушах жужжит буквально с утра до вечера. Но одного я понять не могу: как ты таким буратинским голосом-то песню спеть смогла?

— Очень просто: мы с Петькой ее спели нормальными голосами… и с нормальной скоростью, я просто потом на четверть скорость пленки увеличила и получила нужный результат.

— А… понятно, спасибо за пояснение — а то я весь из себя в недоумении ходил. А теперь я хочу тебя попросить… нужно у ноябрьским что-то такое торжественное…

— А можно не нужно? Я все же решила в писатели податься, сейчас книжку как раз заканчиваю, вот ее к ноябрьским и подготовлю.

— А про что книжка? Почитать можно?

— Почитать нельзя, можно посмотреть: там четверть книжки — это фотографии. Если у вас здесь больше дел нет, то давайте ко мне домой на пару минут зайдем, я покажу…

— Ну, если на пару минут…

Пары минут не получилось: Леонид Ильич от меня уехал уже в седьмом часу и книжку с собой забрал. Причем сказал, что «это не для детей, а в крайнем случае для юношества, я ее как раз в „Молодую Гвардию“ отдам… сам отдам, чтобы ее к ноябрьским в продажу уже пустили». А еще поинтересовался, зачем я книжку сразу в трех экземплярах подготовила, то есть картинки в трех экземплярах вставила.

— Так экземпляры-то разные, этот — на русском, а те два — на английском и на испанском. Я же денежки люблю очень, мне бабуля и за книжки очень нужных денежек кучку принесет…

— И куда тебе столько денег-то? И без того как сыр… а мебель-то ты себе все же купи, а то живешь как не знаю кто.

— Мебель я уже заказала, просто ее на заказ делают не очень быстро. А денежки… вы мой чайник электрический видели?

— Не обратил внимания, а что?

— Вот, смотрите, как он работает. Нравится? Так вот, завод, который сможет их выпускать, стоит жалких четыреста двадцать тысяч вечнозеленых.

— Тысяч чего?

— Долларов. Мне уже человек десять говорили, что такой же чайник хотят, а это значит, что людям он нужен. А раз нужен…

— Понятно… значит, пока твою книжку в «Гвардию» отдавать нельзя?

— Можно, я в субботу эти две бабуле диппочтой оправлю, в следующую среду они уже на Западе авторскую защиту получат.

— Ну… смотри, я с товарищами поговорю, за публикацию там к тебе придираться не будут. Но тебе на чайниковый завод-то хватит?

— Должно хватить. А не хватит — я еще что-то спою или спляшу.

— С тебя станется… ладно, я к тебе еще тогда заеду, когда книжку напечатают, ты мне ее подпишешь.

— Да ради бога! Только вам придется в очереди стоять аж от парка.

— А ты меня за дурака не держи, я к тебе приеду когда ее еще в магазины не отправят. Ну ладно, до встречи перед праздниками! Но если ты и музыку придумаешь… все, побежал. Черт, из-за тебя везде уже опоздал. Ну ты и Гадина! И всяческих тебе успехов!

В конце октября произошли сразу две порадовавших меня вещи. И первая заключалась в том, что инженеры на предприятии все же доработали рекордер так, что он мог теперь резать «оригиналы» на медном диске — ну а к рекордеру на соседнем предприятии изготовили и всю нужную «гальванику». Правда ее мне во Дворце ставить просто запретили, все же химия была довольно ядреной, а вокруг дети бегают — но мне и донести готовую матрицу на завод было не в лом. Причем там рабочие вообще все по уму сделали, все, что можно было, автоматизировали. И что нельзя, тоже автоматизировали, так что я теперь тиражные матрицы могла получить через сутки после нарезки оригинала.

На предприятии руководство на мои развлечения смотрели… нельзя сказать, что косо: все же я в приборном производстве очень много новшеств внедрила, а уж оборудования, которое в принципе в СССР достать было невозможно, навезла столько, что уже новый цех там строить под него начали. Но все же «пластиночное» оборудование работать им немного мешало, и заводское руководство поступило «мудро»: перед забором, завод окружающий, они выискали кусочек свободного места и там уже начали строить новое здание, в которое всю мои «электрохимию» собрались переместить в ближайшее время.

Я с начальством (не моим все же) спорить не стала, хотя и думала, что они абсолютную глупость затеяли: если я «выделюсь» в отдельный заводик, то уведу довольно опытных рабочих — а там кто останется? К тому же я в месяц хорошо если десяток матриц сделаю, а ради такого строить новый, хотя и небольшой, цех — это, мягко говоря, несколько расточительно. Впрочем, разум все же, видимо, у заводского начальства возобладал (скорее всего из-за того, что кто-то сообразил, что в случае моего «выделения» им хрен новой аппаратуры обломится) и вроде бы вместо «наружного» гальваноцеха там решили строить что-то другое: по крайней мере стройку внезапно остановили.

Ну а я аккуратно (с помощью заводского ГОНТИ — головного отдела научно-технической информации) подготовила всю документацию на «новый» рекордер и с ней навестила Екатерину Алексеевну. Рассказала, как теперь можно изготавливать пластинки, не тратя мешки долларов, объяснила, сколько теперь получится пластинок с одного мастер-диска, и даже принесла ей пластинку, являющейся трехтысячной копией с единственной матрицы (с хромовым покрытием вместо никелевого). Ну да, «Жу-жу» — но ни мне, ни ей было неважно, что за музыка на пластинке, важнее был именно тираж. И вот деньги товарищ Фурцева считала очень хорошо, так что уговорить ее подготовить представление на Ленинскую премию «коллектива разработчиков» у меня много времени не заняло.

Вторая новость получилась вообще «комбинированной»: моя книжка вышла в «Молодой Гвардии» и одновременно в США в издательстве «Саймон и Шустер». И если из «Гвардии» мне пришло лишь глубокое моральное удовлетворение (как не члену Союза писателей мне был установлен «базовый гонорар» аж в двадцать рублей на печатный лист), то янки обеспечили приличное пополнение моего истощенного бюджета. Правда, эти янки еще сами не знали, сколько они мне заплатят: по условиям контракта мне причиталось пять килобаксов за тираж в десять тысяч (как «начинающему, но перспективному автору»), при превышении тиража — по доллару за каждую копию (включая первые десять тысяч), а если тираж превысит двадцать пять тысяч, то пятнадцать процентов от PSRP («рекомендуемой издателем розничной цены») с каждой следующей копии. И первые десять тысяч экземпляров были проданы только в одном Нью-Йорке за неделю — это при цене в шестнадцать баксов за книжку.