— Гелиос, — позвал я. — Нам пора.

Он не ответил и даже не шевельнулся.

— Эй, святоша, — повторил я, и на этот раз в моём голосе не было ни сарказма, ни привычного подкалывания, потому что я видел, как человек разваливается на куски прямо на глазах, и шутить над этим было бы подло даже по моим весьма гибким моральным стандартам. — Мы уходим. Либо ты идёшь с нами, либо остаёшься здесь и ждёшь, пока крейсеры тебя найдут.

Гелиос медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ненависти, не было привычного осуждения, которым он награждал меня при каждом удобном случае, называя «порождением ночи» и «демонологом». Там была только боль — такая глубокая и всеобъемлющая, что мне стало не по себе, потому что эта боль была не физической, не от ран или побоев, а от чего-то гораздо более страшного, от разрушения смысла, от осознания того, что вся твоя жизнь, все твои клятвы, всё, во что ты верил и ради чего был готов умереть, оказалось ложью.

— Идём, — тихо сказал я, шагнул навстречу из акульей пасти и протянул ему руку.

Гелиос смотрел на мою руку несколько секунд. Потом медленно поднялся сам, без посторонней помощи, отряхнул песок с колен и молча пошёл к акуле. Забрался внутрь, сел в самый дальний угол и уставился в стену.

Я залез последним, устроился поудобнее, насколько это было возможно в утробе демонической рыбы, и мысленно скомандовал: «Липецк. Живо».

Акула закрыла пасть, отрезая нас от солнечного света, от запаха гари, от вида стеклянного котлована, в который превратился город, где я нашёл свой дом из прошлой жизни и тут же его потерял. Нырнула в песок и понесла нас прочь от Воронежа, которого больше не было, прочь от крейсеров, прочь от империи, которая только что показала своё истинное лицо.

В компании изувеченного пирата, сумасшедшего шамана и сломленного паладина, мы ехали в Липецк. А за спиной дымился котлован на месте города, уничтоженного ради того, чтобы добраться до одного-единственного человека.

До меня.

И от этой мысли внутри становилось так холодно, что даже тёплое нутро акулы не помогало согреться.

Липецк встретил нас дождём. Не песчаным, а самым настоящим водяным дождём, который лил с неба тяжёлыми струями, превращая песок в грязную кашу. Для Великой Пустоши это было настолько необычное явление, что я на секунду решил, будто мы промахнулись, и акула вынесла нас в какой-то другой мир.

Но нет, Липецк действительно стоял на краю Пустоши, но уже в предгорьях, где климат заметно отличался от бесконечной засухи бескрайних песчаных океанов, так что дожди здесь были редким, но вполне реальным явлением.

Акула выплюнула нас на окраине города, за грядой невысоких каменных холмов, поросших той самой фиолетовой травой, которую я впервые увидел у оазиса, кажется, целую вечность назад. День клонился к вечеру, небо над головой было затянуто свинцовыми тучами, а дождь лил так упорно и методично, словно кто-то наверху открыл кран и забыл его закрыть.

В прошлой жизни я бы проклял такую погоду, потому что зонтик всегда оставался дома именно в тот день, когда он был нужен. Сейчас же я замер под дождём, подставив лицо частым каплям, и чувствовал себя до неприличия счастливым, потому что дождь означал воду, а вода означала жизнь.

Вот мы — стоим под прохладными струями и всё ещё дышим, несмотря на выжженный котлован на месте Воронежа и два имперских крейсера, которые прочёсывали пустыню позади нас.

Город располагался в низине между холмами и представлял собой нечто среднее между Воронежем и тем, что я помнил из курсов истории про средневековые крепости. Здесь не было погребённых девятиэтажек, вместо них стояли добротные дома в два-три этажа, построенные из серого камня, который в дождливом свете выглядел угрюмо и неприветливо, но зато надёжно.

Город был обнесён стеной, не слишком высокой (метра четыре), но достаточно толстой, чтобы остановить песчаную бурю или мелкого демона. Через каждые пятьдесят метров на ней торчали сторожевые башенки, из которых вяло поглядывали караульные.

И это было очень некстати. То есть, конечно, бдительность ещё никогда никому не вредила, но проблема была в том, что через главные ворота путь нам был заказан. Рагнар был в розыске, я был в розыске, Кашкай — после инцидента в Воронеже — тоже наверняка попал в какие-нибудь списки.

И даже Гелиос, хотя формально и оставался паладином Ордена Рассветного Клинка, после событий последних дней рисковал привлечь ненужное внимание, потому что имперская разведка наверняка успела заметить, что паладин по какой-то причине взялся путешествовать в компании проклятого демонолога, которого ему следовало убить на месте.

— Через ворота не пройдём, — констатировал я, разглядывая стену из-за валуна, за которым мы укрылись от косых струй дождя, а заодно от посторонних глаз. — Стража проверяет всех входящих, и я сильно сомневаюсь, что наша маскировка выдержит пристальный осмотр.

С таким трудом организованная маскировка, надо признать, и впрямь была в плачевном состоянии. Поддельные усы, которые я собственными руками мастерил из остриженных волос и суперклея, размокли под дождём и теперь свисали с моей верхней губы, как мёртвая гусеница, вызывая что угодно — удивление, отвращение, тошноту… только не доверие.

У Кашкая бородка отклеилась с одной стороны и торчала параллельно земле, придавая ему вид сумасшедшего профессора, попавшего в аэродинамическую трубу. А Гелиос, который вообще не клеил никакой растительности на лицо, стоял рядом в промокшей кирасе, на которой красовался чуть вытертый, но всё ещё вполне читаемый герб Ордена Рассветного Клинка, что было примерно так же незаметно, как баннер с надписью «Преступники — здесь!».

Рагнар лежал на импровизированных носилках, которые мы соорудили из двух палок и плаща Гелиоса, отданного паладином с явной неохотой. Он даже поднял глаза, видимо, собираясь прочитать лекцию о том, что паладинский плащ не предназначен для транспортировки пиратов, ибо это может запятнать честь воина нашей славной империи… но тут же вспомнил о пережитом потрясении и вновь удрученно потупился.

Капитан был в сознании, но выглядел скверно; хуже чем скверно, если честно. Лицо приобрело нездоровый серо-жёлтый оттенок, губы посинели, и каждый вдох давался ему с таким трудом, что я слышал хрипы и свист даже стоя в паре метров от него.

— Есть другой путь, — прохрипел Рагнар, не открывая глаз. — С западной стороны, где стена проходит вдоль оврага. Там кладка ниже, и камни расшатались ещё лет двадцать назад. Когда-то мы с Хромым Якубом перебирались там, по ночам таская контрабанду.

— Хромой Якуб? — переспросил я.

— Мой старый друг, — Рагнар чуть улыбнулся, хотя улыбка стоила ему видимого усилия. — Тот самый, к которому мы направляемся. Бывший боцман на «Разрушителе», лучшем песчаном корабле второго флота. Потерял ногу в бою с имперским патрулём. С тех пор осел в Липецке, завёл таверну. Человек что надо. Если кто и поможет нам, так это он.

— Значит, западная стена, — я сорвал с лица размокшие усы и выбросил их в грязь, потому что толку от них было как от зонтика в цунами. — А вы что думаете? — я посмотрел на спутников.

Гелиос только равнодушно шевельнул плечом: дескать, не всё ли равно? Зато Кашкай замер, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он, и через секунду кивнул с довольной ухмылкой.

— Духи одобряют план. Говорят, что в овраге сыро, скользко и воняет, но пролезть можно. А ещё говорят, что стража на западной стене сейчас играет в кости и ни на что не обращает внимания, потому что их командир ушёл в трактир и если вернётся, так только к глубокой ночи.

Я постарался оценить ситуацию с точки зрения здравого смысла. Риск обнаружения у главных ворот был критический. Риск быть пойманными при проникновении через западную стену — высокий, но приемлемый. При этом состояние нашего отряда, увы, оставляло желать лучшего: один тяжело ранен, остальные измотаны. А между тем на улице дождь, и видимость плохая, что нам только на руку. Вывод напрашивался сам собой: идём через овраг, другого выбора нет.