— Теперь мы можем всем хвастаться, что пели в одном хоре с Фурцевой.

— С какой?

— С министром культуры, это она там, на первом ряду сидела…

— Да ты что?

Неделю после концерта меня никто не трогал, а затем по мою душу приперлись люди из «Мелодии», которые получили распоряжение по выпуску «моей» музыки на пластинках. Но за эту неделю мне успела придти еще одна «посылочка» от бабули, поэтому переговоры с пластиночниками прошли для них необычно:

— Вы что, смеетесь? Я не потащу детей в вашу задрипанную студию!

— Но есть указание товарища Фурцевой…

— Она что, велела детей к вам тащить? Вы головой-то своей подумайте: они в вашей студии просто не поместятся! Давайте так сделаем… у вас какие магнитофоны в студии используются?

— А вам какая разница?

— Такая: я вам готовые фонограммы просто на пленке принесу. И поверьте, у меня они получатся куда как лучше, чем вы сами сделать сумеете.

— Вы хоть понимаете, о чем говорите?

— Я-то понимаю, а вот вы… давайте пройдем, я вам кое-что покажу… вот сюда заходите. Ну, как?

Бабуля мне прислала новейший микшерский студийный пульт со всей необходимой обвязкой и с пятью разными студийными же магнитофонами. А так как я вообще-то по профессии была схемотехником и понимала, что там к чему, то уже придумала, как все это железо прилично так улучшить (для чего американских транзисторов у бабули заказала с полтонны). Правда, быстро такое проделать было все же нельзя, но я-то точно никуда не спешила. То есть спешила, но все равно «время еще было»: я зарубежников собиралась грабить начиная года так с шестьдесят седьмого (то есть их произведения воровать, с шестьдесят седьмого появлявшиеся), и уж минимум год на «железо» у меня точно был. Правда «мелодиевцем» я про грядущие улучшения даже говорить не стала, им и увиденного хватило, чтобы больше не возникать, и мы договорились, что к началу февраля я им фонограммы передам.

Но полностью отдаться творчеству сразу не получилось: следом за «музыкантами» ко мне приперлись деятели телевизионных уже искусств: Фурцева решила, что выступление детишек нужно перед Новым годом по телевизору показать. По счастью, показывать телевизионщики решили все уже в записи, и пришлось с ними крутиться в ДК, где они всю свою аппаратуру с матюгами устанавливали. То есть они и на аппаратуру свою соответствующие слова изрыгали, и на меня тоже: я у них потребовала все микрофоны подсоединить к своему пульту — а они к нему по параметрам не подходили. В конце концов и эту проблему решили: у меня разных микрофонов уже сотни три имелось, но нервы мы друг другу попортили изрядно. То есть я им попортила, а они только думали, что попортили и мне: я, чтобы лишних переживаний не переживать, просто включила «данную мне чучелкой безэмоциональность» — что, мне кажется, телевизионщиков еще сильнее бесило. Однако, когда запись прошла, все они — и техники, и ведущие концерта — ко мне подошли с выражением глубокой благодарности. Причем совершенно искренней…

А Николай Николаевич Месяцев к новогодней программе телевидения тоже отнесся «творчески». Все же председатель Гостелерадио сам когда-то был чекистом, а их «бывших» не бывает, и ко мне он (лично, особо это не афишируя) относился как к «коллеге». И сам приехал к нам к ДК на запись концерта посмотреть — а затем принял «волевое решение». И тридцать первого декабря в шесть вечера по центральному телевидению начался концерт оркестра «Барабаны Страдивари». А закончился он в половину одиннадцатого (да, я много всякого навспоминать успела и детишкам «передать»). А вот что началось уже с первого января шестьдесят шестого, мне уже вспоминать хотелось не очень. Впрочем…

Первого, часов в шесть вечера, у меня раздался звонок телефона. Я подняла трубку и услышала:

— Гадина? Это Николай Николаевич, Месяцев то есть. У меня к тебе… и не только у меня несколько вопросов появилось, но они не для телефона. Ты завтра что делаешь? Дома сидишь? А ко мне заехать… хотя у тебя, наверное, после всех записей руки-ноги не шевелятся, ты как смотришь, если я сам к тебе заеду? Часиков в одиннадцать утра? Адрес я знаю, жди!

А утром второго, то есть в воскресенье, когда мне хотелось вообще весь день из кроватки не вылезать, Николай Николаевич ко мне приехал и рассказал много нового и интересного. Причем он изо всех сил старался рассказывать так, чтобы меня — юную девушку — все же в краску не вгонять. А так как рассказ его был весьма эмоционален, то я — на основании небольших запинок в его речи — всю картину смогла себе представить в лицах и красках. И картина выглядела… обворожительно.

Ему после обеда первого января позвонил наш Дорогой Леонид Ильич и у них состоялся примерно следующий разговор:

— Коля, {женская профессия, не утвержденная Комитетом по труду}, вы там у себя на телевидении совсем {ментально изменились в худшую строну}? Это ты санкционировал концерт по второй программе?

— Я, Леня, но все приличное мы использовали для первой программы, расписали на весь день сегодня и на завтра. А решение было и по второй развлекательные программы без перерыва давать, вот и пришлось {выкручиваться}. А тебе что, концерт не понравился?

— Концерт-то понравился, а вот то, что вы детишек четыре с половиной часа отрабатывать заставили с одним перерывом на {пописать} — это уже беспредел!

— Да никто их четыре часа ничего не заставлял, весь концерт в записи дали, а записывали его две недели!

— Да? А кто мне жаловался, что на телевидении пленок к магнитофонам этим {нехорошим} {совсем} нет?

— Ну, я жаловался, но для этой записи нам всю пленку Гадина дала, у нее этой пленки {очень много}.

— А чего же ты ее так? И это кто у нас такой богатый?

— Я же говорю — Гадина, учительница музыки в тамошней школе. Фамилия у нее такая, и она как раз руководительница этого детского коллектива… по совместительству. Но фамилии — соответствует полностью.

— И ты поэтому на четыре с половиной часа эфирного времени расщедрился?

— Сам я выбрать, что показывать, не смог: мне всё понравилось, специалисты с телецентра тоже — так что показали просто все, что она успела приготовить, раз эфирного времени достаточно. То есть не все, повторы мы, конечно, убрали… выбрали лучшие исполнения в смысле.

— Коля, {все та же профессия}, я тебя не узнаю. Что значит «не смог выбрать», вы же на телевидении, наверное, заранее решили, что им играть?

— А вот {нет}, мы записывали все, что этой Гадине в голову приходило, а она каждый день что-то новенькое выдумывала. В концерте, между прочим, больше половины музыки и песен как раз те, что она за время записи и сочинила, а исполнение остальной классики… я, честно говоря, даже жалею, что мы не смогли все ее придумки в эфир выдать: ее детишки симфонию этого, Бетховена, вот, вроде пятую, три раза исполнили и все три раза по-разному. Но все исполнения одно другого лучше, хоть на Мелодии их на пластинках издавай. Еще одну вещицу, Вивальди какого-то, четыре раза — и ведь каждый раз иначе! А одну… она сказала, что это тот, кто самого Баха музыке учил, я фамилию забыл, так вот, его произведение детишки исполнили шесть раз: у них это было вроде разминки перед записью, но наши и это записать успели — и я специально наших инженеров попросил мне все эти записи на простой магнитофон перекинуть, чтобы дома потом слушать: там на самом деле оторваться невозможно!

— Ну, это-то я понял, сам, пока слушал их концерт, отойти от телевизора боялся. Я же не знал, что это запись, и чтобы не пропустить ничего… чуть не {описался} пару раз. А раз запись, то почему с пленками на Мелодию зайти не хочешь?

— Я бы зашел, но во-первых, это уже не моя епархия, там Екатерина Алексеевна всем заправляет. А во-вторых, у нас-то больше картинка пишется, а звук — какой получится… хотя… надо бы снова с этой Гадиной связаться: там весь звук через ее пульт шел, а у нее магнитофонов разных {более чем достаточно}…