— Я! Я желаю! — на сцену выскочила гоблинша Маруся и заверещала писклявым голоском. — Я родилась в сервитуте этом, и муж мой тут родился, и дети. У меня первой игрушкой пистолет был. Я без него словно голая. Если нас в земщину переведут, для всех это нож острый. Тут же сразу околоток мусорской откроют, оружие отберут, налоги введут, начальство из города понаедет. Там, в земщине, законов много, а у нас их тут совсем нет. Мы по совести живем вместо этих законов дурацких. Мы, Хозяева любезные, к вам со всем уважением, но и вы нас поймите! Мы вольный народ. Мы другой жизни не знаем и знать не хотим. А раз наша свобода на вечной войне с Хтонью стоит, то и пусть все останется, как прежде. Ну какая муха вас укусила? Что мы вам плохого сделали? Все же хорошо было. Живем столько лет душа в душу, как добрые соседи. Да, деремся иногда, с кем не бывает. Так то не со зла, по-свойски.

— Да! — заорали в толпе. — Правильно Маруська сказала! Инцидент хотим!

— Инцидент давай, Хозяин! От торчков уже никакого спасу нет! — заголосили в другом месте. — На каждом углу гашеные лежат!

— Понаехали москвичи всякие! Эстеты, мля, любители разноцветных приходов!

— ВАИ не резиновые!

— Ну хоть стадо аленей выпусти, Хозяин! Что тебе стоит! Пусть одни твари других сожрут! Мы даже стрелять не будем!

— Хватит кормить Москву! — завопил какой-то тощий паренек с нездоровым цветом лица. — Нам тут самим грибов не хватает!

— Я эту гоблиншу знаю, — Хозяин в растерянности повернулся ко мне. — Она постоянно свои заготовки на зиму около леса закапывает. Вонь от них просто невыносимая. Я вот сейчас этих людей слушаю и просто ушам своим не верю. Они сейчас серьезно говорят? Это правда?

— До последнего слова, — с каменным лицом кивнул я.

Как мне ему объяснить, что без постоянной войны с Хтонью жизнь на Ваях просто умрет? Вольный статус сервитута подразумевает отсутствие не только налогов, но и внимания органов, эти налоги собирающих. И это кормит множество мелких бизнесов. Зоотерика тут же вылетит отсюда, как пробка из бутылки, и Орда вслед за ней. Вместо бурлящего жизнью котла здесь очень быстро получится еще один окраинный район Воронежа, населенный сонным, инертным, на глазах спивающимся народом. Все пассионарии уедут отсюда в тот же день. Они слишком ценят свою волю. Они не захотят жить с вечной удавкой государства на шее. Вот мы с женой уедем точно. В Сан-Себастьян, в Паннонию… Да куда угодно, хоть в Васюганские болота.

— Я все понял, — прошептал Хозяин. — Я слышу мысли этих людей. Как же я ошибался, меряя их по своей прошлой жизни. За эти годы они стали совсем другими. В них появился неукротимый дух свободы. Они настолько не хотят подчиняться чужим правилам, что готовы ради этого рисковать жизнью. Просто удивительно…

Хозяин поднял руку, успокаивая волны людского шума, перекатывающиеся по площади, и народ замолчал, жадно внимая бессмертной сущности. Зычный голос покрыл все пространство.

— Великий лес услышал вас, добрые люди! Пусть все останется по-прежнему. Небольшой санитарный набег, так и быть, организуем на следующей неделе, а вот по весне не обессудьте! Ждите в гости по-взрослому! У меня молодняк подрастает, а угодья Хтони не беспредельны. Нам с Хозяйкой как-то нужно поддерживать биологическое равновесие.

— Ур-р-ра! — бесновались люди на площади и радостно махали руками, провожая двух цапель-кровососов, которые поднялись в небо и улетели в сторону леса. Правда, хтонические птицы сделали это, осторожно огибая многоэтажки, с крыш которых в небо смотрели грозные рыла пулеметов. Но ни одного выстрела в их сторону не последовало. Вольный народ был совершенно счастлив, ведь для счастья людям нужно так мало. Сначала надо отнять то, что есть, а потом просто вернуть это назад.

— А теперь жених может поцеловать невесту! — услышал я голос мэра и исполнил его наказ с превеликим удовольствием. Я молод, здоров, у меня в руках собственное дело. Я люблю и любим. Это ли не настоящая жизнь…

Зимний лес — место для прогулок не слишком подходящее. Тут забыли расчистить дорожки, а под слоем снега то и дело встречаются упавшие ветки, которые цепляются за ноги. Идти нужно след в след, и кое-где намело так, что мы вынуждены обходить заносы по широкой дуге. Я ориентируюсь на следы копытных. Алени и лоси не полезут туда, где им по брюхо. Кое-где они уже пробили лыжню, которая ведет в святая святых этого леса. Туда, где еще никогда не бывал ни один из людей. Речь идет именно о нашей Хтони, в других люди бывали. Судя по часам, мы одолели километров десять. Вряд ли прошли больше с шести до девяти утра. И надо сказать, вымотались мы знатно. Заметенная снегом дикая чаща — это совсем не городской парк, где гуляют мамашки с колясками. Шагать здесь очень тяжело.

Почему все женщины, идущие в Хтонь, наряжаются как на праздник? По какой-то непонятной причине они считают, что в колдовском лесу кому-то интересно, как они выглядят. Я вот почему-то уверен, что хтонолось Барсик больше оценит морковку, которую мы ему принесем, чем модный комбинезончик, который моя жена выбирала для этого похода две недели.

— Теплеет! — первой почувствовала Карина.

— Значит, правильно идем, — обрадовался я. — Смотри, снега почти нет.

И впрямь, чем дальше мы шли, тем больше зима сменялась весной. Редкие прогалины становились все более частыми, а потом и вовсе островки снега стали появляться лишь кое-где, залегая в тени грязными сероватыми шапками. Из земли полезли подснежники, которые через пару километров сменились вполне себе сочным разнотравьем и зеленой листвой. А потом и вовсе перед нами раскинулась лужайка, покрытая цветущими одуванчиками. Мы с женой всего за несколько часов пришли из конца февраля в самое начало июня.

— Красота-то какая! — ахнула Карина, а я только крякнул, не найдя приличного эпитета. Это как раз та самая ситуация, когда русскому человеку хочется материться на закат.

Огромная низина, в которую вливался небольшой ручеек, представляла собой озерцо, покрытое цветущими лотосами, кувшинками и водяными лилиями. Бобровые плотины перегородили речушку, и она разлилась широким теплым зеркалом, от которого вверх поднимались струйки пара. Там, на высоте макушек корабельных сосен, все еще зима и минус десять. Здесь же, внизу, на тридцать градусов теплее. Я снял куртку и промокнул выступивший на лбу пот.

— Это что, магнолия? — Карина подошла к покрытому цветами дереву и неверяще коснулась огромного белого бутона.

— Осторожней, — сказал я, показывая на прозрачную змею Лунной лианы, обвивавшей ствол. Но та уже сама убрала свою плеть, когда Карина слишком близко поднесла руку. У нас в Хтони все еще безлимитный абонемент.

— Рододендрон! — удивился и я. — Здоровый какой. Как в тропиках.

Огромный куст, покрытый фиолетовыми цветами, на своего садового родственника походил лишь слегка. Его цветы больше и ярче. Впрочем, мы здесь не из него. Я обнял уходящую в немыслимую высь сосну и прошептал.

— Хозяин! Взываю к тебе. Мы пришли с миром. В нашем сердце нет зла. Мы возьмем только травы. Нам не нужна ничья жизнь.

Из темной, почти черной коры, покрытой мхом, пробился зеленый росток, который вскоре налился тяжелым бутоном. На моих глазах он распустился в бордовый цветок, который я сорвал и подарил Карине.

— Это тебе. Хозяин послал.

— Ой, это так мило, — улыбнулась она. — А что это такое?

— Не знаю даже, — задумался, разглядывая свернутые спиралью лепестки. — Хтонь постоянно порождает новые виды. Да тут вообще с понятием вида плохо. Здесь же все подряд скрещивается.

— Ладно, пойдем, Вольтик, — Карина приколола цветок брошкой. — Нам бы до темноты домой вернуться. Переодеваемся.

Я достал из рюкзака непромокаемые рыбацкие вейдерсы, и мы напялили их на себя. Все равно в воду лезть придется.

— Покажи мне еще раз картинки, — попросила Карина.