Гудение шло снизу, из-под каменных плит, и было таким низким, что я сначала даже не услышал его, а почувствовал. Вибрация поднялась по ногам, через колени, по позвоночнику до самой макушки, и зубы застучали друг о друга, как кастаньеты. Стены здания отозвались басовитым резонансом, предметы на лабораторных столах задребезжали, заскользили к краям, что-то со странным звуком упало на пол.

И тут гудение усилилось и превратилось в рёв.

Утробный, нечеловеческий рёв, от которого содрогнулись стены и по куполу побежали трещины. Рёв шёл снизу, по-видимому из подвала, из-под фундамента здания, из глубины, до которой если кто и добирался, так только строители комплекса. Рёв был полон ярости и голода, как крик зверя, запертого в клетке настолько давно, что голод сделался единственным смыслом его существования.

— Назад! — заорал Рагнар, но было поздно.

Пол рухнул.

Не треснул, не просел. Рухнул разом, как провалившийся мост, целиком, от дальнего ряда амфитеатра до центральной площадки. Белые плиты, тысячелетиями державшие на себе вес здания, лопнули по швам, которых, казалось, не существовало, разошлись и обрушились вниз, увлекая за собой ряды сидений, лабораторные столы и нас.

Я падал. Секунду, может две. Достаточно, чтобы успеть подумать одну короткую мысль: «Опять». Потом удар. Каменная крошка, пыль, обломки мебели, чьё-то тело, навалившееся сбоку. Боль в правом плече, в рёбрах, в ушибленном колене, которое и без того напоминало о себе. Белая пыль набилась в рот, в нос, в глаза, и я ослеп на несколько секунд, отплёвываясь и протирая лицо.

Когда пыль осела, я огляделся.

Мы провалились метров на пять, может шесть. Над головой зияла неровная дыра, через которую виднелся купол здания и кусок вечернего неба. Вокруг дыры торчали обломки плит, белые и острые, как зубы в разинутой пасти. Свет сверху еле добирался до дна, но его хватало, чтобы различить контуры помещения, в которое мы попали.

Круглый зал диаметром метров двадцать, с гладкими стенами из того же белого материала, только здесь он не светился. Потолок, вернее то, что было потолком до нашего прибытия, представлял собой хаос из обломков и свисающих кусков арматуры. Там, куда не докатились обломки, пол был ровным и чистым, покрытым мозаикой из разноцветных плиток, образующих какой-то узор, различить который в полумраке я не мог.

И кристаллы.

Повсюду, на стенах, на полу, на обломках рухнувших сверху конструкций, на невысоких постаментах, расставленных вдоль стен, росли кристаллы. Десятки, сотни кристаллов всех размеров, от булавочной головки до полуметровых друз, переливающихся всеми мыслимыми оттенками: багровым огнём, лазурной синевой, зеленоватым мерцанием, молочно-белым…

Попадались даже фиолетовые, золотистые и густо-рубиновые, пульсирующие неровными вспышками в завораживающем ритме. Зал напоминал огромный каменный пузырь — природное чудо, вскрытое ударом геологического молотка — и кристаллы внутри него горели, искрились, сияли, заливая пространство калейдоскопом цветных бликов, от которых рябило в глазах.

— Все целы? — голос Рагнара, хриплый и сдавленный, раздался слева. Капитан выбирался из-под обломка плиты, отталкивая его железной рукой. Лицо его было в крови, рассечена бровь, и тёмная струйка заливала левый глаз. Не критично, но если учесть, сколько раз капитан был серьёзно ранен даже за последнее время…

— Цел, — отозвался Гелиос откуда-то справа. Паладин поднимался на ноги, опираясь на меч. На лбу у него наливалась здоровенная багровая шишка.

— Духи по-прежнему молчат! — сообщил Кашкай снизу. Шаман лежал на спине среди обломков, раскинув руки, и смотрел вверх, на дыру в потолке, через которую мерцали первые звёзды. На левой щеке расцвела ссадина, из рассечённой губы текла кровь, но кости, судя по всему, были целы.

Сульфур обнаружился дальше остальных. Лучник каким-то чудом приземлился на ноги и теперь стоял у стены, вжимаясь спиной в кристаллическую друзу и озираясь по сторонам прищуренными глазами. Он даже лук не выронил и стрела лежала на тетиве. Босая левая нога, обмотанная сбитым окровавленным бинтом, подрагивала, но стоял он ровно.

Я поднялся. Колено гудело, плечо ныло, рёбра протестовали при каждом вдохе. Но будем надеяться, что ничего не сломано, ничего не вывихнуто. Повезло. Или не повезло, потому что везение имеет свойство заканчиваться в самый неподходящий момент.

Профессиональная оценка ситуации:

Местоположение: Подвал древнего исследовательского комплекса. Глубина шесть метров.

Выход: Дыра в потолке. Вскарабкаться теоретически возможно, если найти опору.

Запасной выход: Не известно, если ли он вообще.

Состояние группы: Все живы, все побиты, никто не в лучшей форме.

Обстановка: Кристаллов хватит, чтобы обеспечить энергией небольшой город. Или даже большой. Красиво, но подозрительно.

Источник рёва: Неизвестен и, предположительно, находится здесь, с нами.

Вывод: Когда красиво и подозрительно, жди неприятностей.

Рёв повторился. На этот раз ближе, громче, отчётливее. Стены зала завибрировали, кристаллы на постаментах задрожали, и несколько мелких осколков сорвались и зазвенели по полу. Звук шёл из дальней части зала, оттуда, где кристаллические друзы громоздились особенно густо, образуя нечто вроде стены из сросшихся минералов.

Разглядеть, что между кристаллами есть пролом или щель было решительно невозможно, но тут из-за этой стены выступила тень.

Я увидел её не сразу. Сначала заметил движение, смещение теней в кристаллическом свете, потом контур, и лишь затем фигуру целиком; и от увиденного живот скрутило ледяным узлом. Это явно был один из тех самых моментов, когда в ситуации «всё плохо» мир решал подбросить очередной сюрприз из категории «хуже некуда».

Демон.

Не бесформенная тварь из дыма и когтей, вроде тех, что мы видели в Порт-Каракуме. Не элементал, привязанный к стихии. Классический, каноничный, словно сошедший с иллюстрации к старинному бестиарию.

Ростом он был под три метра. Тело человекоподобное, но весьма отдалённо, как карикатура, нарисованная кем-то, кто видел людей только издалека. Кожа тёмно-багровая, покрытая чешуёй, которая поблёскивала в свете кристаллов, как литая бронза. Под чешуёй многообещающе бугрилась мощная мускулатура. Ноги у существа были короткие и крепкие, с обратным коленным сгибом, заканчивающиеся трёхпалыми ступнями с когтями, которые скребли по каменному полу, оставляя борозды в мозаике.

Зато рук у него было четыре. Две верхние, массивные, с предплечьями толщиной в мой торс, заканчивались четырёхпалыми ладонями, каждый палец был увенчан когтем длиной с кинжал. Две нижние, тоньше, но не менее длинные, росли прямо из рёбер и были сложены перед грудью, как у богомола, ожидающего добычу.

Все четыре руки двигались независимо друг от друга, и от этого зрелища голова начинала опасно кружиться, как при попытке следить за жонглёром, который подбрасывает в воздух больше предметов, чем ты способен сосчитать.

Массивную шею венчал не менее массивный череп, вытянутый назад, с выступающим затылком и низким лбом. Лицо было почти человеческим, и от этого «почти» делалось хуже, чем если бы оно было полностью звериным. На этом лице то и дело приоткрывался широкий рот, усеянный двумя рядами зубов, острых и загнутых внутрь, как у хищной рыбины.

Нос приплюснутый, с вертикальными щелями ноздрей. И глаза. Четыре глаза, расположенные попарно, два больших впереди и два поменьше по бокам головы, как у насекомого. Все четыре горели тёмно-жёлтым огнём, который, не давал бликов, а напротив — поглощал свет вокруг себя.

Ракшас. Слово всплыло из глубин левиафановской памяти раньше, чем я осознал его значение. Древнее существо, порождение бездны, заточённое в подземелье, в данном случае — в подвале исследовательского комплекса. Заточённое, а не уничтоженное. Учёные древней цивилизации изучали не только кристаллы и их природу. Выходило, что они изучали и демонов тоже. А для этого им нужны были экспонаты, образцы, материал…