Кочарян посмотрел на меня как на сумасшедшего. «Ну да, я так-то того», — хохотнул я про себя.

— Богдану лучше поверить, — поддержал меня Высоцкий. — У него нюх на актёров. Я тебе расскажу, как мы на главную роль актрису искали, закачаешься. Кстати, а где эти Березники находятся?

— На Камчатке, наверное, — предположил Трещалов.

Если до Тимура Олеговича, товарища через которого я общался с кремлёвскими небожителями, мы дозвонились в тот же день из квартиры Кочаряна, то с Березниками, точнее с общежитием местного драматического театра, удалось выйти на связь лишь во вторник утром. Кстати, добро на съёмку фильма-спектакля нам дали, вот только трофейной киноплёнки «Agfacolor» выписали впритык из запасов на чёрный день. Как сказал Левон Суренович: «Снимать придётся с одного дубля». На что Высоцкий заметил: «Первый дубль — самый лучший!»

В «Пункт междугородней телефонной связи», который находился в центре Москвы, около главпочтамта, я прикатил рано утром. Заведение, надо сказать, было прелюбопытнейшее. Настоящее царство командировочных, студентов и военнослужащих. За стойкой сидела женщина-оператор, которая принимала бланки-заказы, написал куда, оплатил счёт, всё сиди, жди хоть до второго пришествия Христа. В одну из восьми деревянных кабинок обязательно вызовут.

Не знаю, сколько я там провёл времени, периодически вздрагивая, когда оператор объявляла: «Владивосток! Вторая кабинка!» Или: «Воронеж! Седьмая кабинка!». Но подумать успел о многом. Во-первых, характер мой оказалось совсем не приспособлен для семейной жизни. Особенно для той, что представляла себе Наташа. Пластинку записали, на гастроли съездили, деньги получили, живём — радуемся. А остальное побоку! Я так точно не смогу! Во-вторых, Лиза, она и старше и мудрее, примет меня таким, какой я есть. Но тогда и солистку нужно новую искать, и не факт, что Толик останется в группе. С другой стороны, жизнь как раз и состоит из таких встреч и расставаний, и в этом есть свой глубокий смысл.

— Березники! Третья кабинка! — Окрикнула меня барышня из-за стойки.

«Что ж Буркову то такого сказать, чтоб он мне точно поверил?» — Думал я, закрывая за собой деревянную дверь переговорной комнатки.

— Алло? — Услышал я в трубке высокий и молодцеватый голос, который никак не походил на немного гнусавую и шепелявую манеру Георгия Ивановича. — Кто это говорит?

— Здравствуйте, я звоню из Москвы, мне нужен Георгий БуркОв, — отчеканил я заранее приготовленную фразу.

— БУрков, наверное? — Ответил мне незнакомец, поставив ударение в фамилии актёра на первый слог. — Так он год назад в Пермь уехал, домой.

— Слушай друг, а ты с ним хорошо общался? — Я стал быстро соображать, как мне вытащить из неведомой Перми неуловимого Георгия Ивановича.

— Ну, нормально, — мне показалось, что на том конце провода незнакомый собеседник хохотнул. — Выпивали иногда вместе. Два раза.

— Можешь найти его Пермский адрес? Тут ему дальний родственник наследство оставил, — я намеренно не стал сообщать о возможности сняться в кино, зная актёрскую профессиональную ревность. — Если подскажешь, где живёт сейчас в Перми Бурков, я тебе денег до востребования вышлю, чтобы было на что с друзьями посидеть.

— И на закусь хватит? — Недоверчиво спросил меня голос из трубки.

— И на закусь и на то, чтобы второй раз не бегать! — Заулыбался я.

Город Пермь если смотреть на него со стороны реки Камы, производил странное ощущение. Любой путешественник сразу же обращал внимание на дома в античном стиле и на купола церквей. А затем берег реки бесконечной чередой оккупировали всевозможные промышленные предприятия. Можно было подумать, что в Перми люди были рождены для того, чтобы трудиться на заводах и фабриках, а потом отмаливать свои грехи в церквях и храмах, ну, или наоборот.

Кстати, крупнейший Мотовилихинский завод, где клепали пушки ещё со времен Александра Второго «Освободителя», тоже живописным берегом Камы не побрезговал. И если Урал со слов Татищева прослыл опорным краем державы, то завод в Мотовилихе был безусловно опорным предприятием города. В частности хоккейную команду «Молот», которая представляла Пермскую область на первенстве СССР в классе «А», полностью экономически содержал именно Мотовилихинский завод, который официально назывался Пермский машзавод имени Ленина.

Предприятие оплачивало проживание и сборы в Крыму для любимых хоккеистов. Содержало базу отдыха, среди соснового бора, где игроки команды могли зарядиться положительными эмоциями перед сложнейшими матчами. И само собой защитники, нападающие и бригада вратарей, чтобы их не привлекли за тунеядство, были приписаны к разным цехам предприятия в качестве спортивных инструкторов. Ведь в стране победившего социализма не могло быть профессионального спорта. Поэтому ради громких побед, в правительстве решили сделать вид, что этот спорт у нас как бы любительский. Потому что все понимали, что любительщина и высокие спортивные результаты две вещи не совместимые.

Единственное чего не мог себе позволить пушечный Мотовилихинский завод мировой величины, так это простенькой хоккейной площадки с искусственным льдом. Коих, к слову сказать, в Союзе было всего две штуки. Одна — «Каток «Сокольники» под открытым небом, другая — крытый дворец спорта «Лужники».

Поэтому в преддверии турнира на приз газеты «Советский спорт», хоккеисты «Молота» тренировались в обычном спортивном зале с баскетбольными кольцами над головой. Вместо шайбы — мяч для игры в большой теннис, вместо коньков — кеды, вместо хоккейных бортов — гимнастические маты. Лишь длинные прямые клюшки в руках намекали, что парни именно из хоккея шайбой, а не из какой другой экзотической спортивной дисциплины.

Плотно сжав толстые губы, со свистком в руке за подопечными наблюдал со стороны Виталий Петрович Костарев. Личность для Перми легендарная. Человек, который успел поиграть в хоккей и за сборную СССР, и за Московское «Динамо», можно сказать, тянул на себе уже четвёртый год бремя малоперспективного периферийного спорта. Вообще команда, которая побеждала по большим праздникам, и считала за счастье побарахтаться в середине турнирной таблицы в высшем классе «А» могла испортить характер любого амбициозного тренера. А Виталий Петрович был очень амбициозен и требователен.

— Курдюм! Внимательней на пятачке! — Крикнул Костарев своему защитнику. — В Москве тебе за ротозейство уже бы парочку отгрузили!

— Что совсем уже и ошибиться нельзя? — Огрызнулся защитник.

— Нельзя! — Гаркнул тренер. — Фока, б…ь! Бей с лёту! Кто тебе в игре с шайбой даст возиться!

— Шайба, как мячик не скачет, — пробубнил нападающий Владимир Фокеев, оттягиваясь в защиту.

— Стас! Б…ь! Линию закрывай! — Отчитал Петрович ещё одного защитника. — Смена!

Хоккеисты с мокрыми от пота майками быстро покинули паркетную площадку спортзала, уступив место своим одноклубникам. И опять раздалась ругань главного тренера и треск клюшек, которые бились об пол и друг об друга. Зная вспыльчивый, но отходчивый характер Виталия Петровича, на наставника уже давно никто не обижался. Тем более выступление команды второй год подряд заводское начальство признавало удачным. И многие ребята в тайне мечтали показать себя на ближайшем Московском турнире, чтобы на них обратили внимание и в «Динамо», и в «Спартаке», и в ЦСКА.

— Виталь Петрович, — обратился к главному тренеру нападающий Слава Ермолаев. — Мне тут родственники деньги собрали, чтобы я в Москве новые штаны купил, джипсы, ну в которых сборная СССР в Риме была. Может это дело как-то по профсоюзной линии решить?

— Чего б…ь?! — Сверкнул «дикими» глазами Петрович. — Ерёма, ты совсем е…улся?! Ну-ка всем стоп!

Костарев дунул в свисток и на импровизированной «хоккейной» площадке прекратилась «битва» клюшками за резиновый теннисный мячик.

— Кто ещё едет в Москву за новыми штанами?! — Громким командным голосом спросил у подопечных Виталий Петрович.