Гелиос стиснул зубы и наконец сделал ответный выпад. Серебристый клинок прочертил полукруг, и Константин отступил, легко уклонившись. Старый пёс знал все трюки молодого щенка.

— Плохо, — констатировал Великий Магистр, снова принимая стойку. — Правое плечо просело, центр тяжести сместился влево. Ты раненый боец, Гелиос, а раненый боец это мёртвый боец. Я учил тебя лучше.

— Вы учили меня не сдаваться, — прорычал Гелиос и на сей раз атаковал первым.

Обмен ударами продолжался с полминуты, и каждая секунда была наполнена лязгом, искрами и рваным дыханием. Гелиос дрался яростно, вкладывая в каждый удар всю оставшуюся силу. Но Константин парировал с лёгкостью фехтовальщика на утренней тренировке. Каждый блок был точен, каждое уклонение минимально. Великий Магистр экономил движения, как скупой хозяин экономит воду в пустыне, и при этом каждый его ответный удар ложился так, что Гелиосу приходилось отступать, теряя позицию.

Рагнар стоял рядом со мной, сжимая абордажный нож. Лицо капитана было перекошено.

— Нужно помочь парню, — бросил он.

— Он не примет помощи, — ответил я. — Это его бой.

— Его похороны, если мы не вмешаемся.

Я промолчал, потому что Рагнар был прав. Но вмешиваться означало нарушить негласный договор поединка, и двадцать паладинов за спиной Константина только ждали повода, чтобы броситься на нас с мечами.

Константин ударил левой рукой. Не мечом — кулаком, покрытым золотыми рунами, которые вспыхнули ослепительным сиянием при контакте. Удар пришёлся Гелиосу в грудь, и паладина отбросило назад на три метра, как будто в него врезался грузовик. Гелиос рухнул на спину, и серый песок взлетел облачком вокруг его тела.

Паладин закашлялся, выплёвывая кровь. Попытался подняться, опираясь на меч, но руки разъехались, и он снова рухнул на песок. Повязки на боку промокли насквозь, и неопрятно размотались, кровь расползалась по серому песку тёмным пятном.

Константин подошёл и посмотрел на бывшего ученика сверху вниз.

— Жаль, — произнёс он негромко. — Я надеялся, что ты протянешь дольше.

И тогда Великий Магистр сделал то, чего Гелиос не ожидал. Чего никто не ожидал.

Константин вытянул левую руку вперёд, ладонью вверх. Золотые руны на коже погасли, как задутые свечи. На мгновение показалось, что рука стала обычной, старческой, со вздувшимися венами и печёночными пятнами. А потом по коже побежали чёрные линии. Не руны, не татуировки. Едва заметные живые, извивающиеся чёрные змейки, которые расползались от запястья к локтю, пульсируя в такт сердцебиению. Воздух вокруг руки Константина задрожал, исказился, и запахло серой.

Точно так же, как при использовании демонической магии. Но ведь этого не могло быть…

— Нет, — прошептал Гелиос, глядя на руку своего учителя расширенными глазами. — Нет-нет-нет…

Из ладони Константина вырвалось чёрное пламя. Не огонь, не магия стихий. Нечто из бездны, густое и маслянистое, полыхнувшее багровым светом по краям. Чёрный огонь хлестнул по песку, и там, где он коснулся поверхности, серые песчинки расплавились, превратившись в лаковую стеклянную корку.

Гелиос откатился в сторону за мгновение до того, как пламя ударило в то место, где он лежал. Жар опалил лицо, и брови паладина задымились. Он вскочил на ноги, чудом удержав равновесие на раненой ноге, и поднял меч.

— Вы демонолог, — произнёс Гелиос, и голос его звучал глухо, как из-за толстой стены. — Вы, Великий Магистр Ордена, истребляющего поганое тёмное колдовство и всех богомерзких тварей. Вы сами — одна из них. Одна из тех тварей, которых вы учили меня убивать.

— Я не «одна из них», — Константин шевельнул ладонью, и чёрное пламя обвило его руку, как перчатка. — Я их хозяин. Есть разница.

Из чёрного пламени на ладони материализовалась, а затем и соскользнула, опустившись на песок, фигура. Не дым, не тень. Плотное, физическое существо, вылепленное из тьмы, как грубоватая статуя из сырой глины. Человекоподобное тело, массивное и широкоплечее, без лица, без глаз, без рта. Только гладкая чёрная поверхность, поглощавшая свет. Руки заканчивались когтями, длинными и тонкими, как хирургические скальпели.

Раньше о таком я только мельком слышал или где-то читал, да и то, честно говоря, не верил. Это был демонический конструкт. Не живой демон, вызванный из бездны. А созданный, сконструированный из демонической энергии, как голем из камня. Послушное орудие, лишённое собственной воли.

Конструкт рванулся к Гелиосу. Быстро, рвано, как марионетка на дёргающихся нитках. Когти полоснули воздух, целясь в горло паладина. Гелиос отбил удар мечом, клинок рассёк чёрную поверхность, оставив светящуюся борозду. Конструкт не почувствовал боли, потому что боли не существовало для существа, лишённого нервов.

Вторая рука ударила снизу, когти вспороли ткань рубашки на животе Гелиоса и задели кожу, оставив три параллельные борозды, неглубокие, но кровоточащие.

Гелиос рубанул наискось. Меч прошёл через тело конструкта от плеча до бедра, серебристый свет клинка прожёг чёрную плоть. Конструкт разделился на две половины, которые упали на песок и забились в судорогах, расползаясь чёрными лужами.

Но из ладони Константина уже лезла вторая подобная тварь. А за ней — третья. Великий Магистр стоял неподвижно, вытянув руку, и чёрное пламя лилось из его ладони, как вода из крана, формируя одну тварь за другой. Конструкты были простые, примитивные, начисто лишённые хитрости и самосохранения.

Каждого можно было уничтожить одним ударом паладинского меча. Но их было всё больше: на каждого убитого приходилось двое новых, и Гелиос рубил, крутился, уклонялся, истекая кровью из старых и новых ран, и с каждой секундой двигался всё медленнее.

Четвёртый конструкт задел паладина когтями по правому бедру. Вроде бы не сильно, но рана открылась глубокая, до мышцы, и нога подломилась. Гелиос упал на колено, ткнул мечом снизу вверх и пронзил конструкта насквозь. Тварь расплескалась чёрной кляксой. Пятый ударил сбоку, когти вонзились в правое предплечье; Гелиос взвыл, выронив меч из онемевших пальцев.

Тут Константин поднял руку, и поток конструктов мгновенно прекратился. Великий Магистр подошёл ближе, чёрное пламя на его ладони пульсировало ленивыми волнами.

— Хватит, — произнёс он. — Довольно. Ты мог бы стать лучшим из нас, Гелиос. Лучшим воином, лучшим охотником, лучшим паладином. Но ты выбрал наивность вместо силы. Свою придуманную «совесть» — вместо власти. И сейчас ты распластался на коленях в сером песке, истекаешь кровью и не можешь поднять собственный меч. Вот к чему приводит эта так называемся «совесть». И я, как учитель и наставник, желаю, чтобы ты понял это в полной мере — прежде, чем покинешь этот мир навеки.

Гелиос поднял голову. Лицо его было залито кровью из рассечённого лба. Правая рука висела плетью, из порезов на предплечье капала кровь. Левая рука ещё слушалась, но с большим трудом. Обе ноги ранены, и каждая попытка опереться на колено отзывалась гримасой боли.

Но, как это ни странно, глаза паладина были ясными. Яснее, чем когда-либо за всё время нашего знакомства. В них горел не фанатизм, не ярость, не безумие. Спокойная, незамутнённая решимость человека, который наконец-то понял, ради чего стоит жить, а за что не жалко и умереть. И решил, что умирать пока рано.

Гелиос опустил здоровую руку на песок, нащупал рукоять меча и сжал. Затем с усилием поднялся на одно колено. А потом оттолкнулся от песка и встал. Качнулся, но не упал. Поднял меч, и клинок полыхнул серебристым светом, ярче, чем прежде, ярче, чем я видел за всё время совместного пути и даже при первой встрече. Свет лился от лезвия столбом, рассекая серый полумрак Мёртвых Земель.

— Вы ошибаетесь, магистр, — произнёс Гелиос, и каждое слово стоило ему видимого усилия. Кровь текла по лицу, по рукам, капала на серый песок, оставляя тёмные пятна. — Совесть не делает слабым. Совесть делает свободным. А свободный человек опасен; вы просто забыли это, потому что привыкли к рабам.