— А этот твой москвич бесштанный ещё здесь? — я снял и бросил на пол пальто, что-то мне стало в нём очень жарко.

— Не выставлять же его на улицу! Первый самолёт только в семь утра, — Шацкая в момент поняла, что я снова забыл свою роль.

— Прекрасно, — я вошёл в комнату, — музыку слушаете, Бони Эм. Слышь ты, гастролёр, за преклонение перед западом у нас, между прочим, десять лет дают!

Бог мой, что я плету, пронеслось в голове.

— Присоединяйся к нам, — совсем растерялась Надя-Нина.

— Жулики и воры — пять минут на сборы, — вырвалось случайно из меня, — значит так, до аэродрома дойдёшь пешком. И не забудь свой чемодан с веником! А то ведь я её знаю, она кулёма потом в Москву тебе этот гербарий привезёт. Что у вас там, в столице, веники для бани дефицит?

— Если вы любите женщину, вы должны доверять ей, — Лукашин-Высоцкий побледнел.

— Что ты мне доктор тут шлифуешь! Испортил мне свадебную, новогоднюю ночь! — я платочком промокнул свой лоб, — я уже можно сказать лимузин для церемонии заказал! Кольцо с бриллиантом и билеты в Париж! Да я тебя сейчас в окно выброшу!

Я ринулся на Высоцкого, лихорадочно вспоминая, кто кого по сценарию должен был победить.

— Только драки тут не хватало, а-а-а! — завизжала что есть силы Шацкая.

Мы с Володей обнялись, как два борца вольного стиля, я резко сделал ему подножку и мы с громким шумом грохнулись на пол.

— Ты что ополоумел, — прошептал Высоцкий, — это я тебе руку ломать должен, а не ты мне позвоночник.

Мы прокатились из одной части сцены в другую.

— А-а-а! — заорал я диким голосом, и расцепил наши объятья, — он мне руку сломал! Редиска!

— Проси у неё прощения, — Лукашин-Высоцкий вскочил и поставил свою ногу мне на спину.

— Почему это мы на "ты"? — у меня в голове снова всплыли забытые слова пьесы.

Наконец-то обругал я свою дырявую память. Шацкая с Высоцким облегчённо улыбнулись.

— Ты побеждённый! — обрадовался без всякого актёрского позёрства Володя.

— Какой у вас импульсивный Ипполит, — прошептал товарищ из министерства, — Хорошо, что ему руку сломали. Не будет в следующий раз людей из окон выбрасывать.

— Уволим, — согласилась директриса, — за хулиганство.

Когда Высоцкий заиграл на сцене «Я спросил у ясеня», на бедного Витюшу, без двух минут члена союза писателей накатили старые забытые чувства к его космической Мэри, молоденькой медсестричке из Бурденко.

— Где моя любимая, Ты скажи, где скрылась, Знаешь, где она, — повторял он про себя красивые строчки, и слезы сами катились у него из глаз.

— Конец новогодней ночи, завтра наступит похмелье. Пустота. Самое интересное, что вы оба знаете, что я прав, — сказал я свои предпоследние слова в пьесе.

Сейчас осталось напомнить Володе про модуляцию в финале после первого куплета, а то Толик за кулисами сыграет одно, а Высоцкий другое. Ведь концовка запоминается больше всего!

— Куда ты идешь? Простудишься! — глаза Нины Шацкой говорили, вали уже со сцены, надоел.

— Может быть, я хочу… Простудиться и умереть, — я развернулся перед прихожей и неожиданно взял Высоцкого за грудки.

— Напоминаю, модуляция сразу после первого четверостишия, — прошептал ему я, — Мы ещё встретимся! — сказал я громко в зал, — на узкой дорожке!

И я, наконец, перестав мучить партнёров по спектаклю своей бездарной игрой, удалился за кулисы.

— Боже мой, как я устала! Какая сумасшедшая ночь. Он ведь сказал то, что мы сами не решаемся сказать друг другу, — с огромным облегчением произнесла Шевелёва-Шацкая.

— Ты с ума сошла. Опомнись, — «включил Гамлета» Высоцкий.

— Именно это со мной и происходит, — Нина села на стул, отвернувшись от Лукашина, — всё это похоже на помешательство, на безумие.

— Нет, это не безумие! Слышишь не безумие! — прохрипел Володя.

Общий свет на сцене погас и лишь луч одного прожектора высветил одухотворённое лицо поэта.

— А даже если и так, — Высоцкий пронзительно посмотрел в зал, — пусть это безумие, но это самое важное в жизни безумие!

Толик Маэстро за кулисами провёл по струнам своей электрогитары, взяв аккорд ля минор.

— И вспять безумцев не поворотить, Они уже согласны заплатить, — прочитал свои же ещё не сочинённые стихи Высоцкий, — Любой ценой — и жизнью бы рискнули, Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить Волшебную невидимую нить, Которую меж ними протянули…

Свет на сцене вновь зажгли и за спиной Лукашина-Высоцкого оказались, выстроившись в ряд, все участники постановки. Я с Наташей, Вадька, Лиза и Санька, который держал за руку Машу. Володя взял гитару, повесил её на плечо и запел хрипловатым голосом под аккомпанемент своего инструмента и соло партии на электрогитаре, которую исполнял за кулисами Толик.

— Только чувству, словно кораблю, Долго оставаться на плаву, Прежде чем узнать, что я люблю, То же, что дышу, или живу!

— Свежий ветер избранных пьянил, — после модуляции запели хором с поэтом и мы, остальные актёры, — С ног сбивал, из мёртвых воскрешал, Потому что, если не любил, Значит, и не жил, и не дышал!

Последняя строчка песни «не жил и не дышал», вдруг молотом ударило меня прямо по мозгам. Я почувствовал невероятную слабость, пол под моими ногами вмиг провалился, и в глаза мне ударил непроглядный молочный туман.

Если честно и откровенно признаться, никогда ещё раньше не гонял шайбу на искусственном льду под открытым небом. И вообще, после переноса своего сознания в май 1960 год в тело шестнадцатилетнего подростка, ни разу не стоял на коньках. Всё как-то ноги не доходили. То школу нужно было как-то закончить, то с группой своей «Синими гитарами» нужно было как-то устроиться под «небом» местного Советского шоу-бизнеса, то на Олимпиаду в Рим съездить со сборной СССР по баскетболу. Так что на хоккейную площадку, которую в Европе почему-то сделали размером 60 на 30 метров, я выкатился сегодня в субботу, 8 октября 1960 года, в первый раз.

А между тем в той жизни, в начале нулевых, я даже успел поиграть в НХЛ. Ну, не в той профессиональной североамериканской, а в нашей любительской ночной хоккейной лиге. Была у нас с друзьями команда, в которой, с такими же как мы пузанчиками, гоняли шайбу по ночам. Имея левый хват клюшки, это когда левая рука держит черенок внизу, я играл обычно правого нападающего, либо левого защитника. Вообще, какая разница, где играть, когда главный принцип был не победа, а участие.

Я осторожно сделал первый шаг на лёд и медленно покатил против часовой стрелки вдоль борта по круглогодичному «Катку «Сокольники». Погода, кстати, стояла замечательная, плюс пять градусов.

— Всегда знал, что ты псих, — ухмыльнулся Юрий Корнеев, мой друг и партнёр по баскетбольной сборной, который свободно скользил спиной вперёд рядом. — Но не до такой же степени! Ты же как корова на льду! Как ты собрался играть против чемпионов страны?

— Погоди, не говори под ногу, — успел пробубнить я, перед тем как растянуться на искусственном ледяном покрытии. — Запомни, Корней, цыплят по осени считают!

— А сейчас итак осень, — хохотнул он.

Юра поднял со льда мою клюшку и ещё раз внимательно посмотрел на загнутый крюк, который я к тому же предварительно ошкурил, убрал напильником все острые углы и обмотал хлопчатобумажной изолентой.

— Ты зачем новенький инвентарь испортил? — Корней покрутил клюшку в руках. — «Смолен», — прочитал он надпись латинскими буквами на черенке, — польская, рублей сто, наверное, отдал?

— Пять, — я поднялся со льда.

— Пять? Не пиз…! — Юра выпучил глаза.

— Купил пять штук, за каждую отдал двести рублей, — я снова медленно поехал вдоль борта. — Ещё за мотоциклетный шлем заплатил сто пятьдесят.

Я постучал себя крагой по макушке, которую защищала карболитовая каска, изготовленная в городе Рига. В таком шлеме снимался Евгений Моргунов в «Кавказской пленнице», после чего в народе подобный головной убор мотоциклистов прозвали «моргуновкой». Правда, мой шлем был обычного серого цвета с чёрной окантовкой по окружности.